На головну <<  Неперевидані оповідання (інфо)
Тексти

Українська банерна мережа

За спільною згодою
російський переклад:
М.Макарова (1996)


Джером Дейвид Сэлинджер
По обоюдному согласию


© J.D. Salinger. Both Parties Concerned, 1944
© Перевод на русский язык. М. Макарова, 1996.
Дж.Д.Сэлинджер. Над пропастью во ржи. Х.: Фолио, 1999. С.: 58-66.
OCR & Spellcheck: Aerius (salinger.narod.ru) 2003


Тут вроде и рассказывать нечего - просто никто нас не хотел принимать всерьез. Так с самого начала пошло, и ребята на заводе, и мамаша Рути - все над нами подтрунивали. И все уши прожужжали о том, какие мы еще сопляки и как нам рано жениться. Рути, ей семнадцать было, ну а мне двадцать почти. Может, конечно, и сопляки, но мы же не просто так, мы вполне соображали, чего делали. Ну, то есть все у нас было классно. Как говорится, по обоюдному согласию.

Я что говорю-то - мы с моей Рути были просто не разлей вода. Друг без дружки никуда. Ну а мамаше ее это было во как поперек горла. Короче, миссис Кроппер хотела услать ее в колледж, а она, здрасте вам, замуж выскочила. Школу Рути кончила в пятнадцать, и они аж до восемнадцати приставали к ней с этим дурацким колледжем. А ей самой хотелось быть врачом. Я еще подшучивал над ней: «Позовите доктора Смертинга!» - так я ей говорил. Что-что, а пошутить я люблю. А Рути вот не любит. Серьезная она у меня, понимаете?

С чего тогда заварилась вся эта каша, я толком так и не понял, ведь в кафе у Джейка в тот вечер было очень здорово, я без дураков. Рути, то есть я и Рути туда заехали. Его в том году переоборудовали, и оно стало просто классным. Сняли часть неоновых ламп. Прибавили нормальных. И для машин теперь больше места. Ну класс. Знаете, почему я все это вам талдычу? Да потому, что Рути не очень-то любила ездить к Джейку.

Вот, значит... а в тот вечер, ну в тот самый, народищу там было жуть, почти час пришлось столика ждать. Чтобы Рути - и чего-то ждать? Это не по ней. Ну, ладно, дорвались мы, наконец, до этого самого столика, а она - не надо, говорит, мне никакого пива... Сидит бука букой, зажжет спичку - задует, потом опять. Мотает мне, значит, нервы.

- Что-нибудь случилось? - не выдерживаю я. А самого трясет уже.[58]

- Ничего не случилось, - отвечает. И отодвигает коробок в сторонку, зато тут же начинает с ошалелым видом озираться, неизвестно что высматривая.

- Нет, случилось, - говорю. Уж я-то ее знаю. Как свои пять пальцев знаю.

- Нет, не случилось, - снова мне она. - Пожалуйста, не волнуйся. Все замечательно. Я самая счастливая женщина на свете.

- Прекрати, - говорю я ей. (Видали, а? Ну не вредина?!) - Трудно, что ли, ответить по-человечески?

- Ах, извини, - ехидненьким таким голоском пропела она, - я и забыла, что тебе все надо «по-человечески». Я больше не буду.

Очень мне все это не нравилось. В принципе, плевать я хотел, конечно, но не нравилось.

Я-то знал, что ее гложет. Я знаю ее как свои пять пальцев, и все эти ее выкрутасы знаю.

- Да брось, - говорю. - Никак не можешь пережить, что мы уехали из дому. Ну что ты, ей-богу? Неужели мужик не имеет права иногда расслабиться?

- Иногда! - фыркает она. - Вот это я понимаю! Иногда. Разочков эдак семь в неделю. Верно, Билли?

- Никакие не семь, - говорю. Какие же семь, если мы с ней в прошлый вечер никуда не ездили. Только к Гордону заскочили - по кружке пива выпить - и сразу домой.

- Выходит, я вру? - говорит она. - Прекрасно, давай прекратим этот разговор.

Тогда я спросил ее, спокойненько, значит, так спросил, чего ей от меня нужно. Чтобы я торчал по вечерам дома? Как какой-нибудь малахольный зануда? Чтобы я, значит, сидел в четырех стенах и слушал, как вопит не своим голосом наше дитятко? Вот это я ее тогда и спросил. Спокойненько так поинтересовался, что ей от меня нужно.

- Не кричи, пожалуйста, - это она, значит, в ответ. - Ничего мне от тебя не нужно.

- Послушай, - говорю я ей- - Я как-миленький каждую неделю выкладываю этой придурковатой Уиджер восемнадцать долларов, только чтобы она пару часиков посидела вечером с ребенком. Ради тебя же выкладываю. Чтобы ты не ухайдакалась до смерти. Чтобы могла иногда поехать развеяться.

И тут она как наскочит на меня, я, говорит, с самого начала против. Эта, говорит, твоя миссис совсем мне не нравится. Я, говорит, терпеть ее не могу. А тем более видеть, как эта самая Уиджер держит на руках нашего малыша. Я, само собой, ответил, что у миссис у самой навалом детей, и она уж [59] как-нибудь умеет держать младенцев. А Рути мне свое гнет, что как только мы за порог, эта моя Уиджер наверняка прется в гостиную и почитывает там журнальчики и ни разу, небось, и не подойдет к бедному крошке. А я ей: чего она, собственно, хочет? Чтобы миссис Уиджер улеглась рядом с ним в кроватку? Нет, говорит, она хочет только одного - прекратить этот разговор.

- Рути, - говорю я, - чего ты добиваешься? Хочешь доказать мне, что я гнусный эгоист?

- Ничего я не добиваюсь. Никакой ты не эгоист.

- Вот спасибо, вот утешила, - говорю. Я тоже при случае не прочь поехидничать.

А она продолжает: - Просто ты мой муж, Билли. - И голову клонит, клонит... и в слезы. Чертовщина какая-то! Ну что я такого ей сказал?

- Ты говорил, что любишь меня, когда мы собрались пожениться, - хлюп, хлюп, - и я думала, что ребенка ты тоже полюбишь и будешь о нем заботиться. И мы будем все обсуждать вдвоем, а не только носиться по пивнушкам.

Ну я, значит, спросил ее, спокойненько так, кто сказал ей, что я не люблю нашего ребенка.

- Пожалуйста, не ори, - хлюп, хлюп. - Я тоже могу так заорать... - хлюп, хлюп. - Никто и не говорит, что не любишь, Билли. Но ты любишь его под настроение или когда тебе скучно. Тебе интересно поглазеть, когда его купают или как он играет с твоим галстуком...

Я стал говорить, что люблю его все время, а не когда мне скучно. Конечно, люблю. Как можно не любить такого пацана. Пацан у нас отличный.

А она мне: - А раз так, скажи мне, зачем мы тут торчим и не едем домой.

Ну я и объяснил. Не стал финтить, а прямо ей сказал:

- Затем, - говорю, - что мне охота попить пивка. Затем, что я тоже человек. Попрыгала бы ты день-деньской у конвейера... у фюзеляжей этих... тогда бы не спрашивала.

А она мне вроде как в шутку:

- Какой ты у нас попрыгунчик! Не то что я, верно? Я день-деньской отдыхаю, да? Как каторжная...

А кто спорит, что ей тоже достается? Я так и сказал. Смотрю, она опять чиркает этими проклятыми спичками, хуже ребенка, честное слово. Спрашиваю, ну неужели она ничегошеньки не поняла... ну что я имел в виду? Очень даже поняла, говорит, и еще поняла, что имела в виду ее мама, когда сказала, что нам рано жениться, и еще много чего поняла, но только теперь... [60]

Вот этой фразочкой она меня доконала. Признаюсь. Что да, то да. Я все могу проглотить, только не маму. Только не «моя мама сказала». Ну я, значит, виду не подаю и небрежненько так спрашиваю, что она такое несет... и несет только потому, что мужик позволил себе в кои-то веки расслабиться. А Рути мне и выдала, что если она еще хоть раз услышит про мужика, который «иногда» или «в кои-то веки», я вообще ее больше не увижу. Рути, она вечно как-то странно все воспринимает. Совсем не так, как нужно. Я хотел ей объяснить, но она отмахнулась и говорит:

- Ладно. Раз уж мы сюда притащились, пойдем потанцуем.

Пришлось вылезти из-за столика, и только мы вышли, оркестр как нарочно начал играть «Ты словно лунный свет». Песенка старая, но вполне. Вообще говоря, даже очень вполне. Мы иногда ловили ее по приемнику в машине, по пути домой, значит. Рути иногда даже подпевала. Но здесь, в пивнушке у Джейка, она была совсем ни к чему и жутко действовала на нервы. А эти ребята все играли и играли, ну то есть просто умотали этой своей лунятиной. Рути очень старалась держаться от меня подальше и не смотреть мне в глаза. В конце концов эти парни все же заткнулись. И тут она, Рути, значит, ка-а-ак рванет от меня. К столику, значит. Только не подумайте, что она за него села. Схватила свою жакетку и дёру. А у самой слезы градом.

Я бегом-бегом расплатился - и за ней. А на улице холодрыга вдруг жуткая. Ну я-то хоть в синем своем костюме, но Рути, она прямо в желтом своем платьице выскочила. Тепла от него ни фига. И мне уже ничего не нужно было-: только бы поскорее добежать до машины, снять пиджак и (если мне позволят) укутать ее. Говорю же, холод был кошмарный.

Она сидела в машине, съежилась в комочек и ревет - громко так, совсем по-детски. Я пиджаком, значит, укутал ее и хотел развернуть, чтобы она, значит, посмотрела на меня, а она - ни в какую. Ну, братцы, это уж совсем паршиво - когда Рути ни в какую. Паршивей не бывает. Прямо жить неохота.

Я просил ее, тыщу раз просил, чтобы она, значит, хоть разок на меня посмотрела. Без толку. Да еще почти сползла с сидения на пол. Иди, говорит, пей свое пивко, а я, говорит, и тут посижу. А я - не нужно, говорю, мне никакого пивка. Мне нужно только, чтобы она на меня посмотрела. И еще сказал, чтобы она не верила своей маме, та только и знала, что причитала: «ах, какие вы еще дети», «ох, куда вам было жениться». Это все чушь, сказал я, про мамочкины, значит, причитания. [61]

Ну так вот, я все просил ее не отворачиваться, и сесть по-человечески, и посмотреть мне в глаза - никакого впечатления. Ладно, включил зажигание, поехали с ней домой. Она всю дорогу ревела, сидя, можно сказать, на полу, ну ей-богу, ребенок. Правда, когда я задом уже заезжал в гараж, она чуть попритихла и села повыше. Знаете, обычно мы с нею как заедем в гараж, обязательно обнимемся или поцелуемся. Понимаете, да? Темнотища кругом, и вообще... и ты в своем собственном гараже, только ты, значит, и Рути... Что и говорить, так нам классно иногда бывает... Но на этот раз мы очень быстренько выскочили. Рути с ходу чуть не бегом наверх. Когда я управился и тоже наверх собрался, слышу, хлопнула входная дверь. Миссис Уиджер - смылась, значит. Она всегда так, только мы на порог - шасть на улицу, ни один чемпион за ней не угонится.

Ну поднимаюсь в нашу комнату, развязываю, значит, галстук, а Рути мне (у меня аж сердце заболело):

- Небось даже и взглянуть на ребенка не хочешь? Напрасно! Вдруг что интересненькое упустишь! Может, он усы отрастил... или еще чего... Ты, считай, целый месяц его не видел. Неужели так и не удостоишь его своего взгляда?

Терпеть не могу, когда она так вредничает. Ну и говорю ей, значит:

- Ну, почему не удостою. Это ты зря. Сейчас пойду и удостою, - и вышел из комнаты.

Рути, она оставляет включенной лампочку рядом с детской, поэтому там никогда не бывает совсем темно. Я наклонился над кроваткой. Наш малыш спал и сосал во сне большой палец. Я вытащил палец, но он снова пихнул его в рот, хотя и продолжал спать. Представляете, спит, а голова работает. Здорово, да? То есть я что хочу сказать: не просто спит, а знает, что делает. Я взял его за ножку и немного подержал ее в ладони. Мне ужасно нравятся его ножки. Правда нравятся. Потом слышу: Рути, вошла, значит, и стала за моей спиной. Ну я накрыл парня одеялком и вышел. А к себе когда вернулись, я возьми да брякни - и что на меня нашло?.. Ведь малыш выглядел на все сто. Свеженький такой. Совсем как Рути. Возьми и брякни:

- Чего-то он не того.

- Что значит «не того»? - встрепенулась Рути. - Ну, говори!

- Да тощий какой-то, - говорю.

- Это мозги у тебя тощие, - она мне, значит.

Ну и я ей, ехидненько так ехидненько:

- Ну спасибо тебе. Ой, спасибо.

И больше до самого утра ни гу-гу, ни я, ни Рути. [62]

Утром Рути всегда встает, чтобы приготовить мне завтрак и подкинуть меня на машине к автобусной остановке. А я, значит, галстук там, рубашку надену и уж тогда иду ее будить, но обычно мне и тормошить ее не нужно, она сразу глаза открывает - проснулась уже. Но в то утро я тряс-тряс ее за плечо. Мне даже немного обидно было - ишь как заспалась - а я... я, если честно, совсем не спал. Я всегда плохо сплю, когда распсихуюсь. Наконец разбудил.

- Вставать-то будешь? - спрашиваю. - А вообще-то можешь и полежать.

- Сама знаю, что могу, - опять, значит, вредничает. Но встала все-таки, сготовила мне поесть и к остановке тоже повезла.

Всю дорогу ехали молча. Ни одного словечка всю дорогу. Я только, как приехали, сказал ей «пока» и быстренько почапал к остановке, там как раз Боб Мориарти уже стоял. А дальше я такое отмочил... Как хлопну его по загривку, будто свиделся наконец с родным братцем, которого лет двадцать разыскивал, а сам ведь терпеть не могу этого мямлю! Он мой напарник на сборке фюзеляжей, и это из-за него у меня выработки кот наплакал. Представляете?

Ох, братцы, что я вытворял у конвейера, и вспоминать тошно. Этот недоделок Мориарти из-за меня простаивал, он - из-за меня! Ну начал, естественно, нудить, и еще немного - я бы вмазал ему, если бы рядом не сшивался Сидни Хувер. Он у нас начальничек, Сидни Хувер, значит.

Во время ленча я два раза выскакивал к телефону - наберу пару цифр нашего номера - и вешаю трубку. И чего вешаю? И зачем тогда дался мне этот проклятый телефон? А?

Мы договаривались, что в этот день я пойду потом поиграю в баскет, но меня хватило только на пол-игры, поехал на автобусе домой. Рути у остановки не было, понятное дело - откуда ей было знать, что я смоюсь в середине игры. Честно, я ни капельки не расстроился, ни капельки. Мне даже повезло, Рита и Джо Сэнтайны подвезли меня на своей машине.

Прихожу, значит, домой, и что же вы думаете? Ну! Шевелите мозгами!.. Ладно уж, не мучтесь, так и быть, скажу. Ее не было... ну Рути, значит. Зато в холле на столе имелась записка. Я ее взял и прямиком в гостиную. Даже шляпу не снял. Смешно, правда? А у самого руки трясутся. Ме-е-еленько так дрожат.

Ну что делать, читаю:

«Билли!

Нам лучше расстаться. Я вижу, ты не хочешь понять, что мы уже выросли из некоторых вещей. Что нам пора переключиться. [63] на другое. Я не знаю, как тебе лучше объяснить. Да и ни к чему снова затевать этот разговор, ты же знаешь, в каком я состоянии, я только разозлю тебя, а зачем? И пожалуйста, не езди к маме. А захочешь увидеть ребенка, то не сразу. Ну, пожалуйста.

Рут».

Ну я, конечно, за сигарету - и в кресло. Долго-долго сидел, мы это кресло у Сильвермана покупали. У него лучший в городе магазин. Просто классный. Сидел, значит, читал ее письмишко, раз, другой, третий... Я его запомнил наизусть, правда-правда запомнил. А потом стал учить его с конца, задом наперед, значит: «Пожалуйста ну сразу не то ребенка увидеть захочешь а», - примерно так это звучало. В общем, тронулся. Совсем тронулся. И так в шляпе и сижу. А тут еще в комнату вдруг впирается миссис Уиджер.

- Рути, - говорит, - просила приготовить вам ужин. Все на столе.

Ну, братцы, эта мымра меня доконала. Как же я ее ненавидел! Небось, подумал я, она и подбила Рути уйти от меня.

- Не надо мне никакого ужина, - говорю. - Шли бы вы себе домой.

- С удовольствием, - отвечает. Дамочка-то благовоспитанная как-никак.

И через несколько минут эта самая Уиджер хлопнула в парадном дверью, а я остался один. Да, братцы, совсем один! Все заучивал письмо Рути задом наперед, потом подался на кухню. Соорудил себе какой-никакой сэндвич, открыл бутылочку бурбона, и с нею, значит, опять в гостиную. И со стаканом, конечно. Сижу и вспоминаю, как Хамфри Богарт в «Касабланке» наклюкался, пока ждал, когда объявится Ингрид Бергман. Да, с ним вроде был еще цветной пианист, Сэм, и я после пары стакашек очень запросто представил, что цветной Сэм тут, в комнате. Ох, братцы, до чего мне было хреново!

- Сэм, - говорю, вроде как он и вправду здесь, - ну-ка сыграни мне «Ты словно лунный свет».

А Сэм (то есть я за него) отвечает:

- Брось, хозяин, чтобы я стал играть такую чепуху, - говорю я (то есть, это Сэм сказал): - Это только тебе и Рути она нравится.

- Сыграй, слышишь! - завопил я, только уже голосом вроде как Хамфри Богарта. - Сыграй ему вот это, Сэм: «Пожалуйста ну сразу не то ребенка увидеть захочешь а». Ты понял меня, Сэм? Ты понял, я тебя спрашиваю? [64]

Я устал идиотничать и решил позвонить. Пошел к телефону и набрал номер Бада Триблза. Это мой лучший друг, между прочим, один из лучших баскетболистов у нас. Мы с ним три года продержались в лучших по штату.

Трубку сняла его мама и как заверещит мне в ухо:

- Билли, это ты? Куда ты запропастился! А как поживает твоя жена, такая она у тебя милочка, а ваш очаровательный малыш? - Да, елки-палки, эта женщина всегда знает, о чем Спросить... В общем, она сказала, что Бада нет дома.

И добавила: - Сам понимаешь, холостяцкие заботы, - и по-дурацки захихикала. Я повесил трубку. Нет, от нее определенно можно было тронуться.

Да, елки-палки, я еще четыре часа просиживал кресло, купленное у Сильвермана, лакал бурбон и беседовал с Сэмом. И все ждал - сейчас войдет. Я даже спустился вниз и рывком открыл дверь. Рути не было, но я представил, что она здесь.

- Все нормально! - проорал я в темноту. - Заходи, Рути!

Покричав, я снова пошел в дом. И по дороге чуть не разревелся, ну да ладно. Пошел звонить, теперь уже Рути. Телефон гудел, гудел, я чуть с ума не сошел, пока не сняли трубку. Миссис Кроппер сняла. Ох, братцы, до чего не люблю я с ней по телефону разговаривать. Рути легла спать; говорит. Но ничего она не легла, а подошла к телефону. Ну мы поговорили немного, я и Рути. Я, значит, ну просил вернуться домой. Я, говорю, уже дома. А она мне - я тоже уже дома, говорит. И повесила трубку, ну и я повесил.

А через полчаса слышу - машина подъезжает, ее отца, я сразу к окну. Смотрю, из машины вылезает Рути, но не отходит, все разговаривает со своим стариканом, долго так долго. А потом вдруг как развернется и к двери потопала. А старикан, тот уехал.

Как вошла, сразу ко мне на шею бросилась. И ревет - в три ручья. А я только и твержу, значит: «Рути... Рути». Заладил одно и твержу, точно придурок какой-то. А потом я сел в кресло, ну от Сильвермана которое, - отличное все-таки кресло - а она ко мне на колени.

А я стал ей рассказывать, ну это, как я испугался, что она, значит, не вернется. А она, значит, молчит. Уткнулась мордашкой мне в шею. Она всегда молчит, когда мне в шею уткнется. Тогда я и спрашиваю:

- А пацан-то где? - Она ведь одна приехала, а наверху в кроватке его точно не было.

Тут она тоже заговорила:

- Он спал. Не хотела будить. Мама завтра его привезет.

- Я так боялся, что ты не вернешься домой, - говорю. [65]

А она говорит, мать чуть ее не убила - за то, что она собралась назад, ко мне. Ну я ничего не сказал. А Рути продолжала и такое выдала, обхохочешься:

- Мама трубку сняла, я смотрю, у нее на голове сеточка для волос. Я просто обалдела. Представляешь, снова в этой своей дурацкой сеточке. Я сразу поняла, что дома ничего хорошего меня не ждет. - И уточнила: - Ничего хорошего у них дома.

Я спросил, что она имеет в виду, а она - сама, говорит, не знаю, что я имею в виду. Вот чудачка.

А потом, ну когда уже ночь настала, гроза началась - грохот, молнии сверкают. Я в три проснулся - а ее нет рядом, Рути, значит. Я тут же вскочил и чуть не кубарем вниз. Вижу, все лампочки горят - все до одной. Я к туалету - нет ее, я на кухню... там и нашел. Сидит за столом в голубенькой своей пижамке и в пушистых шлепках и читает - ну кто еще, кроме Рути, такое учудит - читает журнал, вроде бы, потому что на самом деле читать не получается - от страха. Вы не видели мою жену, когда на ней надета голубая пижамка, или голубое платье, или купальник, голубой. Я пока не познакомился с ней, вообще не замечал, какого цвета на девчонках одежка. А на Рути как посмотришь, сразу ясно - голубое для нее самое то.

Ну она мне, значит, объясняет - молока ей захотелось, вот она и пошла на кухню.

Ох, братцы, какой я все-таки кретин. Вы бы только знали.

Дернул же меня черт рассказать, как я учил ее записку задом наперед. Ту самую, которую она мне оставила. И для наглядности с последнего до первого слова процитировал. Послушай, говорю: «Пожалуйста ну сразу не то ребенка увидеть захочешь а». Твоя, говорю, записка, только задом наперед.

И тут она... Вы поняли, да? Я хочу сказать, догадались? Тут она как разревется!.. И, значит, сквозь слезы:

- Теперь все, теперь я больше не буду.

Так и сказала. Рути, она всегда что-нибудь да отмочит. Говорю же, чудачка она у меня. Хорошо, я ее знаю. Как свои пять пальцев. Вроде бы знаю.

А я ей в ответ вроде бы это:

- Когда гроза, ты меня сразу буди. Хорошо, Рути? Какие проблемы. Услышишь гром, ну и буди сразу.

Она почему-то еще сильней разревелась. Вот чудачка. Но теперь будит. Я говорю, теперь она меня всегда в грозу будит. И никаких проблем. Пусть будит. Я говорю, у меня никаких проблем. По мне, пусть хоть каждую ночь гремит гром. [66]


ПРИМЕЧАНИЯ

«По обоюдному согласию» («Both Oarties Concerned».«Сэтердей ивнинг пост», 20 февраля 1944 г.

Стр. 64. «Касабланка» - фильм (1953) Майкла Кертица (1888-1962), в котором показано сопротивление фашизму на оккупированных территориях и развернута мелодраматическая любовная история. Участие в картине таких звезд, как Ингрид Бергман и Хамфри Богарт, сделало "Касабланку" одной из самых популярных лент военного времени.


Aerius 2003