Сага об Эймунде
(Эймундова сага)
Перевод О. И. Сенковского


© неизвестный автор, Eymundar saga

© О. И. Сенковский[1] (перевод с древнеисландского), 1834

Источник: Сенковский О. И. Собр. соч. СПб., 1858, т. 5.

Сканирование и корректура: Антон Кудрявцев (Исторический Театр)

Текст нормализирован к современной русской орфографии: «ять», «и с точкой», «фита» заменены на соответствующие «е», «и», «ф»; «ер» в конце слова удален.


Содержание

1. Здесь начинается сказание об Эймунде и конунге Олафе

2. Об Эймунде и Рагнаре

3. Эймунд приезжает в Гардарик

4. Договор Эймунда с Конунгом Ярислейфом

5. Эймунд одерживает победу в Гардарике

6. Эймундов совет

7. Сражение с братом

8. Об Эймунде

9. Эймунд умерщвляет Конунга Бурислейфа

10. Эймунд от Ярислейфа уехал к его брату

11. Мир между Ярислейфом и Вартилафом

 

Примечания

 


 

1. Здесь начинается сказание об Эймунде и конунге Олафе

Был Конунг, по имени Ринг: он рядил Уппландиею, в Норвегии. Удел этот назывался Рингарик, потому, что он был над ним Конунгом. Он был умен, милостив, очень добр и богат, и был сын Дага Ринговича, внук Гаральда Прекрасноволосого, а те, которые были получше и познаменитее (происхождением) в Норвегии, от него себя производили. У Ринга было три сына, и все они были Конунги: один назывался Рёрек (Рюрик), и тот был старший; второй, Эймунд; третий, Даг. Все они были храбрые мужи, заступали вместо отца своего в походах и в (морском) витяжестве, и тем весьма прославились. Это было в то время, когда и Конунг Сигурд Свинья рядил в Уппландии: он имел (женою) Асту, дочь Гудбрандову и мать Олафа Святого. Сестра ее называлась Торни, и была матерью Галльварда Святого: вторая сестра, Исрид, была бабушка Стейгар-Тореру. Они воспитывались и выросли вместе, Олаф Гаральдович и Эймунд Рингович; и были почти равных лет. Они были обучены всему, что делает человека отличным, и проживали частью у Конунга Сигурда, частью у Конунга Ринга, отца Эймундова. Когда Конунг Олаф отправился в Англию, Эймунд отправился тоже: с ними был еще Рагнар Агнарович, внук Рагнара Риккиля, сына Гаральда Прекрасноволосого, и многие другие знатные мужи. Они становились тем достопочтеннее и славнее, чем дальше странствовали, как то ясно сбылось потом в рассуждении Олафа Святого, ибо имя его сделалось известным по всему Северу: когда достиг он власти в Норвегии, то покорил себе всю страну, и истребил всех удельных Конунгов, как о том сказано в его Саге, употребив к тому различные средства, о чем писали мудрые мужи[2]. Повествуется достоверным образом, что он отнял владения у пяти Конунгов в одно утро, а всего отнял владения у девяти Конунгов той страны, по сказанию Стюрмера Мудреца: некоторых убил, других изувечил, иных прогнал из отчизны. В это несчастие попали и Ринг с Рёреком и Дагом: Эймунд и Ярл Рагнар Агнарович, были тогда на витяжестве, когда эти дела происходили. Уехали они из отчизны, Ринг и Даг, и долго проживали в набегах: потом отправились на восток, в Готландию, и там еще долго они рядили потом. А Конунг Рёрек был лишен зрения и оставался при Конунге Олафе, доколи не изменил ему, возмутив его придворных мужей, которые перерезались между собою: он нанес Конунгу Олафу удар в день Вознесения Господня в ограде Христовой церкви и рассек платье, в котором был Конунг, но Бог помиловал, что Конунг остался не ранен. От чего, потом, Конунг Олаф на него разгневался, и послал его на Гренландию, если ветер дозволит, с Торарином Нефюльфовичем; но они прибыли в Исландию, где он и остался у Гудмунда Знатного, в Мадреваллах, в Эйяфирде, и умер в Кальфскинне.

 

2. Об Эймунде и Рагнаре

Наперед сказать, что Эймунд и Рагнар воротились в Норвегию скоро после этого, со многими ладьями. Конунг Олаф был тогда в далекой стороне. Они сведали про те дела, о которых сказано выше. Эймунд составил вече из жителей области, и говорил таким образом:

— Здесь произошли большие вещи, в области, с тех пор как мы уехали вдаль. Мы потеряли родных наших, а некоторые из них изгнаны из отчизны в несчастном виде. Срам и убыток постигли нас после (истребления) знаменитых и достопочтенных родственников наших. Теперь один Конунг в Норвегии, тогда, как прежде было их много. Я полагаю, что это государство пойдет хорошо, будучи управляемо Конунгом Олафом, моим совоспитанником, хотя иное кажется что-то весьма странным в его правительстве. Я надеюсь получить от него много милостей и почестей, исключая звание Конунга.

Тут друзья обоих стали советовать ему отправиться к Конунгу Олафу, чтоб увидеть, не даст ли он ему звания Конунга. Эймунд отвечал:

— Ни сам щита не подниму против Конунга Олафа, ни пойду на него с неприятельскою ратию; но, после таких ужасных дел, какие произошли между нами, не могу идти связываться с ним и добровольно слагать с себя свое достоинство. Так что же, полагаете вы, предстоит нам делать, если мы не хотим ни примириться с ним, ни идти в его присутствие? Я знаю, что он окажет мне великие почести, если мы с ним повидаемся, чтоб только не я находил на его владение; но мне кажется невероятным, чтобы вам, моим мужам, было у него столь же хорошо, когда увидите вы родных ваших тяжко уничиженными. Но если вы того от меня требуете, я готов стерпеть (это унижение): только мы наперед должны поклясться присягою, и тогда уж будем держаться крепко.

На то сказали Эймундовы люди:

— Что же ты думаешь делать, если нам ни примиряться, ни идти в присутствие Конунга, ни, уехав вдаль из наших вотчин, приставать к враждебной ему рати?

Рагнар примолвил:

— Эймунд сказал очень сходно с тем, что мне самому мнится в душе: я тоже не хотел бы судьбу нашу вверять Конунгу Олафу. Но, я полагаю, надобно наперед подумать о том: если сбежим с наших дворов, будем ли мы казаться (людям) чем-то получше каких-нибудь купцов[3]?

Эймунд сказал:

— Хотите ли принять наряд, который задумал я в мысли? Я скажу вам мое мнение, если вы желаете: я узнал о кончине Конунга Вальдамара (Владимира), на востоке, в Гардарике, и теперь это владение держат три его сына, мужи самые доблестные. Но он разделил владение свое между ними едва ли поровну, потому, что один из них имеет областей более, нежели два другие. Один называется Бурислейф (Бурислав, Святополк), и получил самую большую часть отцовского наследства: он же и самый старший между ними; другому имя Ярислейф; третьему Вратилаф (Вратислав, Брячислав). Бурислейф имеет Кенугард (Киев-город), Ярослав — Гольмгард (Новгород), а третий правит Палтеском (Полоцком) и всею тою областью, которая лежит подле, но они теперь в несогласии за свои владения: не довольствуется своим добром тот, который держит самую большую и лучшую часть раздела, думая, что у него мало государства потому, что менее, нежели как было у отца, и от того считая себя ниже своих предков. Теперь мне пришло в голову: не покажется ли вам удобным, чтоб мы отправились туда, и повидались с теми Конунгами, да пристали б к какому-нибудь из них, а всего лучше к тому, кто хочет удержать свое владение за собою и доволен так, как отец поразделил между ними? Для нас это было бы хорошо, как в рассуждении богатства, так и почестей. Я укреплю этот наряд за вами!

И все они изъявили то же желание. Были там многие мужи, которые хотели стяжать себе богатство и имели в виду вознаградить обиды свои в Норвегии: они скорее предпочли покинуть отчизну, нежели оставаться и терпеть последнюю беду от Конунга и своих врагов, решились идти на чужбину с Эймундом и Рагнаром, и поплыли вдаль, со многими людьми и с большою, по мужеству и храбрости, силою, держа путь на Аустурвег (Россию). Обо всем этом Конунг Олаф узнал не прежде, как после их отъезда и сказал:

— Дурно случилось, что Эймунд и его люди не повидались (со мною), ибо я заставил бы его считать друг друга лучшими приятелями. И то правда что поделом он может быть озлоблен на меня!.. но вот теперь выбыл из нашей земли такой муж, которому бы я предоставил величайшие почести, кроме звания Конунга!

Когда Олафу рассказали, что Эймунд говорил на вече, Конунг отозвался, что Эймунд всегда был способен принять хорошую меру. И как о том нечего сказать более, то обратим повесть к Эймунду и Ярлу Рагнару.

 

3. Эймунд приезжает в Гардарик

Эймундовцы не прежде оставили путешествие, как прибыв на восток, в Гольмгардию, к Конунгу Ярислейфу. Они решились, (не предлагая своей службы другим), наперед явиться к Конунгу Ярислейфу, согласно настоянию Рагнара. Конунг Ярислейф был в родстве со Шведским Конунгом, Олафом: он имел (в супружестве) дочь его, Ингигерду. Как скоро сведал Конунг о прибытии их в ту страну, послал к ним мужей, предложить им безопасность в дружеской земле и (звать их к) его присутствию на веселый пир; за что они хорошо возблагодарили. Когда уселись к пиру, Конунг и Господыня, (его супруга), расспрашивали у них о разных Норвежских делах и о Конунге Олафе Гаральдовиче. Эймунд сказал им много хорошего о нем и об его нравах, говоря, что долгое время был он его совоспитанником и товарищем (на поле брани); но не хотел распространяться о том, что его огорчало, относительно происшествия, о которых упомянуто выше. Эймунду и Рагнару понравилось все, касающееся как до Конунга, так и до Господыни, ибо она была решительна (в делах) и мягка на пенязь (т. е. щедра); Конунг же Ярислейф хотя отнюдь не славился мягкостью своею на пенязь, но был Князь способный к правлению и знатновидный.

 

4. Договор Эймунда с Конунгом Ярислейфом

Тут Конунг спросил у них, куда думают они направить дальнейший путь; но они сказали:

— Мы сведали, Господарь, что ты будешь в некотором убытке по твоему владению из-за твоих братьев, мы же изгнаны из нашей отчизны, и отправились к востоку, сюда, в Гардарик, чтоб повидать вас, троих родных. Мы намерены помогать тому из вас, кто более всех доставит нам уважения и почестей, потому, что желаем сами стяжать себе богатство и славу, а вам быть благодарными за почести и уважение. Пришло нам в голову, что вы захотите иметь при себе бодрых мужей, когда на вашу честь станет нападать кто-нибудь из родных, тех самых, которые оборотились теперь вашими врагами. Мы просимся быть Защитниками этого владения[4], (хотим) сойтись с вами на условиях, и получать от вас золото, и серебро, и хорошее платье; а если вы не намерены тотчас согласиться на наше предложение, мы получим то же самое добро от других Конунгов, когда вы от нас уклоняетесь.

Конунг Ярислейф отвечал:

— И очень нуждаемся мы в вашей дружине и распорядительстве, потому, что вы умные и храбрые мужи, Нордманны; но мне не известно, сколько потребуете вы жалованья за вашу службу.

Эймунд отвечал:

— Во-первых, ты пожалуешь дом для нас и всех наших людей, и не откажешь нам ни в каком добре из лучших твоих припасов, в котором будем мы иметь надобность.

— На это иждивение я согласен, — сказал Конунг.

Эймунд примолвил:

— Тогда эти люди готовы сражаться впереди тебя, и идти (на врага) первые за твоих людей и за твое владение. Сверх того, должен ты отпускать на каждого нашего воина по унции серебра, а каждому начальнику ладьи платить еще по пол-унции.

Конунг возразил:

— Этого мы не можем!

Эймунд сказал ему:

— Можешь, Господарь, потому что вместо этой платы мы примем бобров, и соболей, и другое добро, какое здесь, в вашей земле, водится в изобилии; оценку же им будем производить мы сами, (а не наши воины). А если случится какая добыча, тогда можете отпустить нам пенязями. Если будем сидеть без дела, то добра жаловать нам менее.

Конунг изъявил на все это свое согласие, и заключенное условие долженствовало продолжаться двенадцать месяцев.

 

5. Эймунд одерживает победу в Гардарике

Тогда Эймундовцы вытащили свои ладьи на берег, и прилично их пристроили. Конунг Ярислейф повелел построить для них каменный дом и обить его (внутри) красным сукном[5]; все нужное было им доставляемо в исправности, из лучших его припасов. Они проводили всякой день с Конунгом и Господыней в большой радости и потехе. Но когда прожили они недолгое время в добром почитании, (вдруг) пришли письма от Конунга Бурислейфа к Конунгу Ярислейфу, в которых было сказано так, что он требует от Конунга нескольких деревень и торгов, примыкающих к его владению, изъясняя, что они удобны ему для сбора доходов. Конунг Ярислейф рассказал Конунгу Эймунду о требовании брата. Тот отвечал:

— Мало могу я о том судить, но от нас помощь готова, если вам угодно употребить ее. Необходимость повелевает кротко обходиться с братом, когда он поступает кротко; но если, как я предугадываю, он будет требовать более, получив это, тогда тебе самому (предстоит) избрать, хочешь ли отказаться, или нет, от своих владений, или же пожелаешь держаться в них силою и предоставить оружию (решить распрю) с братом, ежели надеешься потом удержаться сам собою[6]. Безопаснее было бы миролюбно уступить ему то, чего он домогается, но многим покажется малодушным и некняжеским, если ты предпочтешь эту (меру): да и не знаю, зачем держишь здесь заграничную рать, когда на нас не полагаешься? Ты теперь должен избрать сам, по твоему разумению.

Конунг Ярислейф изъяснил, что он отнюдь не думает, без попытки, отдавать свои владения. Эймунд примолвил:

— Тогда ты должен сказать послам брата, что будешь защищать свое владение. Не давай же им много сроку для собрания людей против тебя, ибо умные сказали, что гораздо надежнее драться на своем дворе, нежели на чужом.

После этого, послы уехали, и рассказали своему Конунгу все, как что было, — что Конунг Ярислейф не хочет делиться с братом ни малейшею частью своего владения, и готов бороться, если тот придет в его удел. Конунг промолвил:

— Он, верно, уповает достать (откуда-нибудь) людей и пособие, если полагает защищаться против нас: или же пришли к нему какие-либо заграничные мужи, которые подали ему совет укрепить (за собою) свое владение?

Послы сказали, что они слышали, будто находится там Нордманский Конунг с шестьюстами Нордманнами. Конунг Бурислейф примолвил:

— Так не иначе они держали ему этот совет!

Тогда собрал он к себе своих людей. Конунг Ярислейф велел возить стрелу по всему своему владению, и оба Конунга созвали своих людей. Сбылось так, как предполагал Эймунд, что Конунг Бурислейф выступит из своего владения против брата; а там, где они встретились, был большой лес с речкою: ставки свои они расположили так, что посреди протекала река, а числом людей различествовали немного. Конунг Эймунд и все Нордманны имели свои особые палатки. Так простояли они четыре ночи, не отдавая приказа к сражению друг с другом. Тогда сказал Рагнар:

— Чего мы ожидаем, и что значит это сидение?

Конунг Эймунд отвечал:

— Наш Конунг неприятельскую рать считает немногочисленною: а его ряд ничтожен[7]!

Затем пошли они к Конунгу Ярислейфу, спросить, думает ли рядить (дело) на сражение. Конунг отвечал:

— Мне кажется, что у нас хороший сбор людей; мы привели большую рать, и не боимся.

Конунг Эймунд возразил на то:

— По мне, дело глядит другим образом, Господарь! Во-первых, когда пришли мы сюда, ратных людей было, кажется, не много в каждой (неприятельской) ставке, и стан был обширно построен более для виду, нежели для многочисленности в нем народа; но теперь другое дело: они увеличивают число своих шатров; не то иные уже спят вне ставок, тогда, как множество рати убегает от вас домой, в деревни, и теперь нельзя на нее полагаться.

Конунг спросил:

— Что же теперь рядить?

Эймундов ответ был такой:

— Теперь все стало труднее, нежели как было прежде: сидя, мы упустили победу из рук. Но, между тем, мы, Нордманны, не сидели праздно: все наши ладьи и военный снаряд оттащили мы вверх по реке. Мы отправимся туда с нашими людьми, и нападем на них в тыл, а ставки пусть стоят здесь порожние: вы же поспешите, как можно скорее, завязать бой при помощи своих людей.

Так и сделано: поднялся бранный клик, возвысили знамена и распределили рать к войне. Оба ратные народа сошлись вместе: наступила страшная битва, и гибло очень много людей. Конунг Эймунд и Рагнар направили на Конунга Бурислейфа сильный удар, напав на него по ту сторону щитов: воспоследовала жесточайшая битва и резня. Вслед за тем, Бурислейфова рать была сломана, и его люди начали бежать. Но Эймунд заступил им путь и избил такое множество мужей, что долго было бы прописывать имена всех их[8]. (Вражьи) полчища были опрокинуты, так что (скоро) не с кем было сражаться; а те, которые остались целы, разбежались по лугам и по лесу, чтоб спасти жизнь свою: но в этой суматохе пронесся слух, будто и сам Конунг Бурислейф убит. Ярислейф взял огромную добычу после этого сражения. Большая часть приписывала победу Конунгу Эймунду и Нордманнам: они стяжали себе великую знаменитость, но торжество их произошло также, и от справедливости дела, ибо Господь Бог, Иисус Христос, так решил это, как решает он все прочее. Отсюда отправились они домой, а Конунг Ярислейф удержал за собою оба владения и всю добычу, какая была приобретена в этом сражении.

 

6. Эймундов совет

Потом, все лето и зиму, было спокойствие и бездействие: Конунг Ярислейф управлял обоими владениями советом и смотрением Конунга Эймунда. Нордманны пользовались большим уважением и почестями, служа Конунгу щитом в ряжении и «грабеже»[9], но жалованье (нередко) оставалось в недоимке за Конунгом, который полагал, что теперь менее нуждается он в дружине, когда брат погиб, и думал, что во всех его владениях (господствует) тишина. Когда вышел срок договору, Конунг Эймунд отправился к присутствию Конунга Ярислейфа, и молвил так:

— Мы уже прожили, Господарь, несколько времени в твоих владениях: теперь избирай, будет ли наш торг (т. е. договор) стоять далее, или желаешь ты уничтожить свое товарищество с нами, и мы должны искать себе другого начальника; ибо пенязи медленно были нам отпускаемы.

Конунг отвечал:

— Я полагаю, что теперь мне нет такой как прежде надобности в ваших людях. Для нас слишком великая трата богатства давать вам такую большую плату, как та, которой вы домогаетесь.

— Оно так, Господарь! — сказал Конунг Эймунд, — потому, что теперь должен ты уже отпускать нам но унции золота на каждого мужа, а начальникам ладей по полугривне золота.

Конунг промолвил:

— Тогда я избираю, что наш торг уничтожен[10].

— Это в вашей власти, — сказал Конунг Эймунд, — но верно ли вы знаете, что Бурислейф помер?

— Я думаю, что это достоверно, — сказал Конунг. Эймунд спросил:

— Приличная ли гробница будет ему построена? Где же его могила?

Конунг отвечал:

— Этого мы не знаем наверное.

На что Эймунд примолвил:

— Однако ж вам, Господарь, следовало бы знать могилу такого знаменитого брата, и (место), где он лежит! Но мне кажется, что ваши люди из раболепства говорят вам (об его смерти), а, на этот раз, истины вы не знаете.

— Что же истиннейшего сумеете вы сказать, чтобы мы могли скорее вам поверить?

Эймунд отвечал:

— А мне-то сказывали так, что Конунг Бурислейф прожил зиму в Бярмии. Мы сведали с достоверностью, что он составляет там рать против тебя из огромного множества людей; и это истиннее всего.

Конунг сказал:

— Скоро ли он придет сюда, в наше господарство?

Эймунд отвечал:

— Мне сказывали так, что он будет сюда через три недели.

После этого, Конунг Ярислейф не хотел лишиться их дружины: они приторговались еще на двенадцать месяцев. Конунг спросил:

— Что же предстоит нам делать? Созвать ли людей, и бороться с ним?

Эймунд отвечал:

— Пусть дело будет по моему ряду, если хотите удержать Гардарик (Россию) против Конунга Бурислейфа.

Ярислейф спросил еще:

— Сюда ли собирать народ, или идти ему навстречу?

Эймунд сказал:

— Пусть все, сколько может прийти, собираются сюда, в город; а когда люди соберутся, тогда приступим к какому-нибудь ряду, к тому, что нам покажется надежнее по обстоятельствам.

 

7. Сражение с братом

Вслед за тем Конунг Ярислейф послал ратный приказ по всему своему владению, и собралась к нему большая рать из вольных поселян[11]. Тогда Конунг Эймунд послал своих мужей в лес, рубить деревья, переносить их в город, и ставить на городской стене: он велел ветви всякого дерева распространять (так, чтоб они выходили) за городскую стену, и чтобы нельзя было метать стрел в город. Вне города приказал он наперед выкопать огромный ров и убрать прочь землю, а потом напустить в него воды, настлать поверх бревнами и устроить все так, чтоб ничего не было видно, и земля казалась бы целою. Когда это было кончено, они узнали, что Конунг Бурислейф вошел в Гардарик, и стремится к городу, в котором находились оба Конунга. Они также велели крепко обстроить двое городских ворот, и намеревались у них защищаться, (срубив их) так, чтоб (можно было сделать) и вылазку, в случай нужды. Накануне того дня, когда поутру ожидали появления неприятельской рати, Конунг Эймунд приказал женщинам выйти на городскую стену, со всеми дорогими их украшениями, разодеться, как только могут, получше, и толстые золотые кольца повысить на шестах, чтоб казаться им (т. е. врагам) в высшей степени блистательными.

— Я полагаю, — говорил он, — что Бярмийцы, будут жадничать к драгоценностям, и, быстро, опрометчиво поскачут на город, как скоро солнце озарит блеском золото и златотканую багряницу.

Так было сделано, как изъяснено выше. Бурислейф нагрянул со своею ратию на город из леса: увидев праздничное убранство женщин, он принял это за хороший знак, (думая), что вероятно весть об его прибытии уже до них достигла. Они помчались быстро, в военном порядке[12], ни на что не обращая внимания; многие их мужи упали в ров и там погибли. Конунг Бурислейф, следуя сзади за полчищем, увидел это несчастие. Он сказал:

— Быть может, что здесь не так легко мы управимся, как нам казалось: эти Нордманны больше рядители!

Тут стал он обдумывать, откуда бы лучше сделать нападение, а между тем все праздничное убранство, прежде мелькавшее, исчезло. Он приметил, что все ворота заперты, исключая двое, но что и к тем не легко приступиться, ибо за ними нет недостатка в сильном снаряде и многочисленной рати. Немедленно приударили военный призыв, и горожане построились к сражению: оба Конунга, Ярислейф и Эймунд, стали каждый у своих ворот. Началась жестокая битва, и пало много ратного народа. Там, где начальствовал Конунг Ярислейф, приступ был такой страшный, что через те ворота последовало вторжение, и Конунг тяжело был ранен в ногу, но неприятель претерпел огромный урон, прежде чем овладел воротами. Конунг Эймунд сказал:

— Теперь пошло дело на неудачу, когда наш Конунг ранен! Они убили у нас много народа, и уже вторгаются в город. Делай, Рагнар, что хочешь, продолжал он: защищай эти ворота, или ступай к нашему Конунгу, и веди к нему людей (в помощь).

Рагнар отвечал:

— Я буду здесь держаться: ты отправляйся к Конунгу, потому, что там нужно рядить.

И так Эймунд пошел туда со многими людьми: он увидел, что Бярмийцы уже проникают в город. Тут нанес он им великое и страшное поражение, и убил множество народа у Конунга Бурислейфа, делая сильные нападения с большою пылкостью и усердно ободряя своих мужей: никогда еще такая жестокая битва не продолжалась столько времени. Бярмийцы кинулись бежать из города, все, которые стояли еще на ногах; но Эймунд со своими мужами преследовал их до самого леса: они убили Бурислейфова хоругвеносца, и опять пронесся слух, будто и сам Конунг погиб. Великая победа была одержана, и Конунг Эймунд весьма прославился в этом сражении. Потом Нордманнам был отдых. Они пользовались большим уважением у Конунга и честью у всех мужей страны; но жалованье опять шло трудно и несвоевременно, так, что не все отпускалось им по договору.

 

8. Об Эймунде[13]

Спустя еще немного, так случилось, что Эймунд сказал Конунгу, что он должен отпустить из рук следующую им плату, как прилично знатному Конунгу: он упомянул и утверждал, что они внесли ему более пенязей в руку, нежели как требовалось на их жалованье. «И мы называем это безрассудным с вашей стороны[14]: разве теперь уж не будете иметь надобности в нашем пособии и нашей дружине?»

Конунг примолвил:

— Теперь, быть может, пойдет хорошо, хотя вы и не будете подавать мне помощи. Однако ж, вы сослужили мне большую службу. Но, говорят, ваши люди (так разбогатели, что) уже не смотрят ни на какое добро.

Эймунд отвечал:

— Что это значит, Господарь, что вы хотите одни за всех решать? Многие, мне кажется, из моих мужей потерпели большие потери! Те лишились ног, рук или других членов; иные подверглись вреду в оружии, и это будет нам стоить больших издержек. Вы еще можете все исправить. И так, избирайте одно из двух: да, или нет?

Конунг сказал:

— Я не хочу (прогнать) вас прочь, но и не дам вам такой большой платы, тем более, что не предвижу никаких смятений.

Эймунд примолвил:

— Мы требуем платы, и мои люди не хотят служить из-за одной пищи. Не то мы отправимся в удел другого Конунга, и там стяжаем себе почести. Но, притом, вероятно ли это, что теперь уже не будет здесь, в этой стране, смятения? Наверное ли вы знаете, что Конунг убит?

— Я думаю, это правда, — сказал Конунг, — тем более, что мы имеем (в руках) его знамя.

Эймунд спросил опять:

— Знаете ли тогда его могилу?

— Нет! — сказал Конунг. Эймунд присовокупил:

— Неблагоразумно не знать этого!

Но Конунг сказал ему на то:

— Как же знаете вы это лучше других людей, которые имеют о том достоверное сведение?

Эймунд ответствовал:

— Он нашел удобнейшим оставить знамя, нежели жизнь, и, я думаю, ушел здоров отсюда… (Большой пропуск в Исландском тексте[15]) …И провел зиму в Туркландии[16], и думает еще ратовать против тебя. С ним идет небегущее (т. е. храброе) войско: это Турки, и Бело-Куманы, и многие другие злые (т. е. хищные) народы. Я слышал, что, — и это очень вероятно! — что он отступится от Христианской Веры, и даже намерен поделиться областями с теми злыми народами[17], если отымет у вас весь Гардарик; но когда так будет, как он думает, то весьма уповательно, что всех ваших родных прогонит он из этой земли с посрамлением.

Конунг вопросил:

— Как скоро, думаете вы, будет он сюда с теми злыми людьми?

Эймунд отвечал:

— Через полмесяца.

— Как же теперь рядить против этого? — сказал Конунг, — ибо ныне мы не можем обойтись без вашей предусмотрительности.

Рагнар сказал[18], что он хочет, чтобы они прочь уехали, желая Конунгу рядить одному. Эймунд возразил:

— Вероломством будет названо, если мы разойдемся с Конунгом в такой опасности, потому, что Конунг был в мире, когда мы к нему пришли, и я не иначе хочу с ним расстаться, как чтобы и после меня сидел он в покое. Скорее приторгуемся с ним на те двенадцать месяцев, а он улучшит наше жалованье, согласно тому, как прежде решено между нами[19]. Теперь же надо подумать о распорядительстве: будем ли собирать вой, или же захотите вы, Господарь, чтоб одни мы, Нордманны, защищали эту землю, а ты бы сидел покойно во время нашей защиты, и тогда только прибегнул к своим людям, когда Мы будем побеждены.

— Да! я так хочу, — сказал Конунг. Эймунд примолвил:

— Не поступай так опрометчиво в этих делах, Господарь! Есть другое (побуждение) к тому, чтоб ты держал созванную рать, что, по моему мнению, было бы пристойнее и для твоего сана: мы, — Нордманны, не побежим первые, — но я знаю, что многие будут к тому готовы, так же, как прежде были готовы не бояться стрелы; а того я не знаю, будут ли иные защищаться так храбро во время их побега, как теперь усердно и более всех поощряют вас к защите[20]. Если же так случится, Господарь, что мы преодолеем Конунга, тогда что? — прикажете ли убить его, или нет? — потому, что никогда конца не будет этим суматохам, пока вы оба останетесь в живых[21].

Конунг отвечал:

— Ничего этого я не сделаю: ни настраивать никого не стану к (личному, грудь на грудь) сражению с Конунгом Бурислейфом, ни порицать кого-либо, если он будет убит[22].

Затем оба они отправились домой, в свой дворец, не велев ни собирать людей, ни делать приготовлений[23]. Всем это показалось удивительным, что тогда именно менее всего думают о войне, когда опасность угрожает более чем когда-либо. Скоро потом получили они известие, что Конунг Бурислейф вошел в Гардарик с огромною ратию и многими злыми народами. Конунг Эймунд показывал вид, как будто ничего этого не знает, не ведает. Многие мужи говорили, что (теперь) он не посмеет бороться с Бурислейфом.

 

9. Эймунд умерщвляет Конунга Бурислейфа

Однажды утром, очень рано, Эймунд позвал к себе родственника своего, Рагнара, и десятерых других мужей. Он приказал им седлать коней. Они выехали за город, все двенадцать человек вместе, составляя горстку народа, а прочих воинов оставив дома. (В дружине) был Исландский муж, Биорн: тот поехал с ними, равно как муж Аскель и оба Торда. Они взяли с собою лишнюю лошадь, на которой были нагружены их оружие и съестные припасы. Так ехали они далеко, переодетые все в купеческое платье: никто не знал ни цели этого путешествия, ни какие они замышляют хитрости. Они вступили в какой-то лес, и ехали весь этот день, пока не настала ночь: потом выехали из лесу и прибыли к одному большому дубу, где была прекрасная поляна и много ровного места. Конунг Эймунд сказал (своим товарищам):

— Надо здесь остановиться. Я сведал, что Конунг Бурислейф в этом месте будет иметь ночлег и учредит свой стан к ночи.

Они обошли дерево и поляну, соображая, где бы предпочтительнее стан мог расположиться. Потом Конунг Эймунд сказал:

— Здесь непременно Бурислейф велит раскинуть палатки: мне сказывали, что он всегда учреждает стан подле самого леса, если только дозволяет местоположение, чтоб было куда спасаться в потребном случае.

Он взял крепкую корабельную веревку, и приказал всем им собраться на поляну, под этим деревом, потом, предложил мужам взлезть на ветви и завязать ее там узлом, что и было сделано. Затем принатянули они верхушку так, что ветви касались самой земли, и согнули все дерево до корня. Конунг Эймунд сказал:

— Это я люблю! Оно может послужить нам к хорошему успеху.

Тут они раскинули веревку, и прикрепили концы ее. Когда кончилась эта работа, было уже около половины пополуденного времени[24], и они, услышав (шум) приближающихся людей Конунга, ушли скорее в лес к своим коням. Скоро увидели они огромную рать и богатую колесницу, за которою следовало множество мужей: впереди нее несли знамя. Ратные люди распространились до (кряжа) леса и заняли поляну в том именно месте, где она представляла самое удобное положение для ставок, как то предусмотрел Эймунд. Там они разбили государственную палатку[25], а по сторонам, подле леса, расположилась вся рать. Это продолжалось до темной ночи. Палатка Конунга была чрезвычайно богата и прекрасно сделана: она состояла из четырех полос, высокий шест (staung, stong, стяг) торчал над нею, (украшаясь) золотым шаром с вымпелами. Все эти вещи видны были Нордманнам из лесу; (они наблюдали происходящее) в рати, сохраняя глубокое молчание. Как скоро сделалось темно, огни замелькали в ставках, и они увидели, что там сбираются к ужину. Тут Конунг Эймунд сказал:

— У нас мало припасов: это не слишком удобно! Я буду рядить о хозяйстве, и отправлюсь к ним в палатки.

Он нарядился нищим, подвязал себе бороду из козьих волос, и пошел на двух костылях. Он проник до самой княжеской ставки и стал просить подаяния, подходя ко всякому мужу; потом посетил смежные шатры, отягощенный полученным добром, и душевно благодаря за милостыню, наконец вышел из стана, с большим количеством припасов. Когда ратные люди напились и наелись, — сколько им было угодно, молчание водворилось, (в стане). Эймунд разделил свою дружину на два отряда: шесть человек мужей остались в лесу, сторожить коней и держать их в готовности на случай, если бы вдруг произошла в них надобность; остальные шестеро — в том числе и сам Эймунд — отправились в стан и вошли между ставок, как будто не было ни какого препятствия. Тогда Эймунд сказал:

— Рогнвальд и Биорн, вы, Исландские мужи[26]! ступайте к дереву, которое мы нагнули.

И каждому из них дал он по топору в руки.

— Вы мужи полноударные: докажите же это в нужде!

Они пошли к месту, где ветви были притянуты к земле. Конунг Эймунд продолжал:

— Третий муж пусть стоит здесь, на тропинке, (ведущей) к поляне: ему ничего не делать, только держать в руках веревку, и отпускать ее по мере того, как мы будем тащить ее, имея в руках наших другой ее конец. Когда мы устроим все как хотим, тогда должен он ударить по веревке топорищем, — тот, которому я это препоручаю; а тот, кто будет держать веревку, пусть примечает от того ли она шевелится, что мы ее тащим, или от удара. Как скоро подадим мы ему этот знак, необходимо для нас нужный и тесно сопряженный с успехом дела, он должен сказать, — тот, который держит за веревку, — (что удар сделан); и тогда следует рубить (принатянутые) ветви дерева, которое вдруг выпрямится, сильно и быстро.

Они все так исполнили, как им было сказано. Биорн пошел с Эймундом и Рагнаром к государственной палатке Конунга, где они сделали из (другой) веревки петлю, и, подняв ее на алебардах, закинули на вымпелы, бывшие на шесте над палаткою: она, скользя, сомкнулась под шаром, и там остановилась.

Люди спали крепко по всем шатрам, быв крайне утомлены и очень пьяны. Когда это было сделано, они связали концы, и, так соединив веревку (на которой была петля, с тою, которую притащили с собою), начали рядить[27]. Затем, Конунг Эймунд подошел к Княжеской палатке, чтоб быть близко ее, когда будет она сорвана. Удар был сделан по веревке; тот, кто держал ее, увидел, что она дрожит, и сказал своим товарищам, что они должны рубить ветви. Они отрубили (веревки, придерживающие нагнутое) дерево, и оно выпрямилось сильно и мгновенно, сорвав (на воздух) всю палатку, которую далеко забросило в лес. Огни, (мелькавшие) внутри ее, все были потушены (этим взрывом). Эймунд еще с вечера тщательно затвердил в памяти то место, где Конунг спит в своей палатке: он двинулся туда, и быстрыми ударами нанес смерть ему и многим другим. Достав Бурислейфову голову в свои руки, он пустился бежать в лес, — мужи его за ним, — и (Турки) их не отыскали. Оставшиеся в живых Бурислейфовы мужи были поражены ужасным испугом от этого страшного приключения, а Эймунд со своими людьми ускакали прочь. Они прибыли домой (в Киев) утром, очень рано, и пошли прямо в присутствие Конунга Ярислейфа, которому наконец донесли с достоверностью о (последовавшей) кончине Конунга Бурислейфа.

— На! вот тебе голова, Господарь! Можешь ли ее узнать? — (воскликнул Эймунд). Конунг покраснел при виде этой головы. Эймунд молвил:

— Этот великий подвиг храбрости совершили мы, Нордманны, Господарь! Прикажите теперь прилично похоронить вашего брата, с надлежащими почестями.

Конунг Ярислейф отвечал:

— Опрометчивое дело вы сделали, и на нас тяжко лежащее! Но вы же должны озаботиться и его погребением. Ну, какой ряд станут теперь рядить те, которые ему следовали?

Эймунд сказал:

— Я полагаю, что они соберутся на вече, и будут друг друга подозревать в этом деле, потому, что нас они не приметили. Поссорившись, они разойдутся, не станут более доверять одни другим, и побредут толпами восвояси. Я уверен, что немногие из них будут думать о пристроении (тела) своего Конунга.

Вслед за тем, Нордманны вышли из города, и поехали тем же путем в лес. Они прибыли к стану. Там дело сбылось так, как предполагал Эймунд: Бурислейфовы люди все ушли прочь, перессорившись между собою при расставании. Эймунд отправился на поляну: на ней лежал труп Конунга, а при нем не было ни одного мужа. Они срубили гроб, приложили голову к телу, и поехали с ним домой, (в Киев). Тогда и сделалось погребение его известным многим лицам. После этого, весь народ той страны поступил в руки Ярислейфу, поклявшись ему присягою, и он сделался Конунгом тех владений, в которых прежде княжили они вдвоем.

 

10. Эймунд от Ярислейфа уехал к его брату

Потом истекло лето и зима[28], и нечего было делать: жалованье опять не отпускалось. Некоторыми людьми было представлено Конунгу, что воспоминание об убийстве брата великое дело[29]: они говорили также, что Нордманны теперь считают уже себя за лучших, нежели сам Конунг. Наступил день, в который жалованье долженствовало быть выдано: они пошли к Конунгову жилищу. Он принял их хорошо, и спросил, чего хотят они так рано утром. Эймунд отвечал:

— Может быть, Господарь, вы не нуждаетесь более в наших людях, и исправно отпустите нам из рук жалованье, которое должны мы получить?

Конунг воскликнул:

— Много вещей наделало ваше сюда прибытие!

— Это правда, Господарь! — сказал Эймунд, — потому, что давно уже был бы ты изгнан из своих владений, если б не воспользовался нами. А что (касается) до погибели твоего брата, то дело (с тех пор ни сколько не переменилось оно) и теперь так же, как было тогда, когда ты дал на то согласие.

Конунг примолвил:

— Что же думаете теперь делать?

Ему отвечал Эймунд:

— А чего желал бы ты всего менее?

— Этого-то и я не знаю! — возразил Конунг. Эймунд продолжал:

— А я знаю это очень хорошо! Всего менее ты желал бы, чтоб мы отправились к Конунгу Вартилафу (Брячиславу), брату твоему, — а мы именно туда и отправимся, и сослужим ему все, что только можем. Сиди теперь здорово, Господарь!

Они поспешно вышли (из дворца), и (обратились) к своим ладьям, которые стояли уже готовые. Конунг Ярислейф сказал:

— Скоро ушли они прочь! мне этого не хотелось.

Господыня примолвила:

— Еще выйдет так, что, если придется тебе с Эймундом соперничать в ряжении, ты найдешь в нем опасного противника!

Конунг сказал:

— Вот был бы хороший ряд, если б можно было срядить его[30]!

Господыня присовокупила:

— Так нужно бы сделать это (поскорее), прежде, нежели ты получишь от них какую-нибудь обиду!

Затем, отправилась она к ладьям, с Ярлом Рогнвальдом Ульфовичем и несколькими мужами, туда, где Эймундовцы стояли у берега[31]. Им сказано, что Господыня желает видеться с Эймундом. Конунг примолвил:

— Я ей не доверяю, потому, что она умнее Конунга (Ярислейфа), но не хочу уклоняться от беседы с нею[32].

— В таком случае, я пойду с вами! — сказал Рагнар.

— Нет! (не нужно), — возразил Эймунд, — ведь это не военный поход! При том же, не пропасть людей пришла с нею.

На Эймунде был плащ с (завязанными) тесемками, а в руке (нес он свой) меч. Они уселись на одном бугре, подле которого внизу была глина. Господыня и Рогнвальд сели к нему близко, и налегли на его платье. Господыня молвила:

— Это дурно, что вы так расходитесь с Конунгом! Я бы охотно приняла участие в том, чтобы вы расстались друг с другом скорее хорошо, чем дурно.

Между тем ни тот, ни другая, не держали рук своих в покое: он расстегивал завязки своего плаща, а она скинула свой рукав (с руки), и подняла его вверх, выше своей головы. Эймунд ясно видел, что дело не без коварства: и действительно, она нарядила было людей, чтоб убить его, и, как скоро подняла рукав вверх, они выбежали (из засады). Но Эймунд приметил их прежде, чем они достигли до места, и, быстро вскочив на ноги, скорее, нежели как те предполагали, освободился из своего плаща, который остался на земле. Таким образом, они его не отведали. Рагнар, видевший это, мигом перепрыгнул с ладьи на берег; за ним (поспешили товарищи) один после другого, и они хотели умертвить людей Господыни; но Эймунд объявил, что этого не должно быть. Они стащили их с глинистого бугра, и держали в руках. Рагнар закричал:

— Теперь от тебя, Эймунд, не требуем мы совета. Мы поплывем вдаль с ними[33]!

Эймунд отвечал ему:

— Этого нам не следует делать. Пусть они идут домой в покой. Так не хочу я расторгнуть дружбу свою с Господыней!

Итак, она поехала домой, немного потешившись (происшествием), а Нордманны поплыли вдаль, и не прежде остановились, как прибыв в удел Конунга Вартилафа, где они тотчас пошли в его присутствие. Вартилаф принял их хорошо, и расспросил о деле; но Эймунд рассказал ему все, что как случилось, и о начале своей службы, и об их размолвке с Ярислейфом.

— Что же полагаете вы делать вперед? — спросил Конунг. Эймунд отвечал:

— Я объявил Конунгу Ярислейфу, что мы отправляемся сюда, к вам, ибо я подозреваю, что он хочет оставить тебя в убытке по твоему владению, подобно тому, как брат его с ним сделал. Теперь посмотри в свой ряд, Господарь: предпочтешь ли (принять) нас к себе, или (удалить) прочь; и не думаешь ли, что по чему-нибудь можешь нуждаться в нашем пособии.

— Да! — сказал Конунг, — я желал бы воспользоваться вашею помощью; но на каких условиях вы договариваетесь?

Эймунд отвечал:

— Мы желаем иметь то же самое иждивение, какое имели у твоего брата.

Конунг примолвил:

— Дайте мне время посоветоваться с моими мужами, потому, что они вносят мне деньги, хотя я отпускаю их из рук.

Конунг Вартилаф составил вече со своими мужами, и сообщил им, какие известия получил он о Конунге Ярислейфе, своем брате, — что он умышляет на его удел; присовокупляя, что Конунг Эймунд прибыл сюда, и просится (подать) свою помощь и драться впереди. Они очень заохочивали Конунга принять Нордманнов к себе, и, на этом основании он приторговался с ними, предоставив себе право пользоваться советами Эймунда.

— Ибо я не такой рядительный муж, как мой брат, Конунг Ярислейф, — (сказал Вартилаф), — а и с ним у вас пошло на ссору! Я желаю часто держать с вами беседу (о делах), но платить вам буду все по договору.

С того времени они были у Конунга в большой чести и почитании.

 

11. Мир между Ярислейфом и Вартилафом[34]

Так и случилось, что послы прибыли от Конунга Ярислейфа, требовать весей и городов, лежащих поблизости его владения, от Конунга Вартилафа. Он сообщил о том Конунгу Эймунду, но тот отвечал:

— Вы должны рядить об этом, Господарь!

Конунг примолвил:

— Теперь именно и пришел случай, где вы, как то было условленно, обязаны определять ряд совокупно со мною.

Эймунд отвечал:

— Мне кажется так, Господарь, что надобно ожидать нападения от алчного волка. Он не преминет требовать более, если это будет уступлено. Пусть послы едут назад в покое, — продолжал он, — они, (Ярислейф, и его супруга), я думаю, скоро увидят наш ряд. Сколько времени нужно, чтоб собрать людей?

— Полмесяца, — сказал Конунг. Эймунд примолвил:

— Теперь определи, Господарь, где должны вы сойтись для сражения, и объяви послам, чтоб они могли сказать своему Конунгу.

Так было и сделано: послы отправились домой…

(Значительный пропуск в тексте[35])

С обеих сторон рати были приготовлены к брани, и сошлись в определенном месте на границе той страны, где, учредив станы, он простояли несколько ночей. Конунг Вартилаф молвил:

— Зачем сидим мы здесь понапрасну? Мы уронили победу из рук.

Эймунд отвечал:

— Предоставьте мне рядить об этом, ибо в беде лучшее дело отсрочка[36]; притом еще не приехала Господыня Ингигерда, которая держит ряд за всех их, хотя Конунг считается предводителем их людей. Сам я буду содержать стражу. Господарь!

Конунг сказал:

— Пусть будет так, как вы хотите!

Они простояли семь ночей с ратью[37]… В одну ночь ветер был злой и темнота большая: тогда Конунг Эймунд и Рагнар (неприметно) улизнули от своих людей. Они поехали в лес, позади стана Конунга Ярислейфа, ожидавшего приезда Господыни и засели там подле одной дорожки. Тут Конунг Эймунд сказал:

— Верно, этою тропою поедут Ярислейфовы мужи (с его супругою): если б сам я хотел проехать скрытно, я бы тоже избрал этот путь. Останемся наперед здесь!

Они просидели в этом месте известное время. Конунг Эймунд воскликнул:

— Безрассудно мы здесь сидим!

Но вслед за тем послышали они (шум) едущих (всадников), так, что, (казалось), женщина была между путниками. Они подметили, что один муж едет верхом впереди женщины, а другой сзади нее. Тогда сказал Эймунд:

— Верно, проезжает Господыня! Разделимся, мы с тобою, по обеим сторонам дорожки: когда они подъедут к нам, я раню коня под нею, а ты, Рагнар, схвати ее.

Путники подъехали, и, прежде чем они спохватились, конь был повергнут мертвым, и Господыня (унесена) далеко в сторону. Второй (муж) закричал, что он видел образ человека, который перепрыгнул через дорогу; но ни один из них не посмел явиться к Конунгу (Ярислейфу), потому, что они не знали, люди ли это были, или духи. Они тайно уехали восвояси, и более не показывались. Господыня сказала своим землякам:

— Вы, Нордманны, видно, никогда не перестанете обижать меня!

На что отвечал Эймунд:

— Мы будем хорошо поступать с вами, Господыня: но уж не знаю, удастся ли вам в нынешнюю ночь целоваться со своим Конунгом!

Затем, отправились они в стан Конунга Вартилафа, и сказали, что Господыня к нему приехала. Он был очень обрадован, и сам взялся сторожить ее. Но, на (следующее) утро, она велела просить к себе Конунга Эймунда, и, когда он явился, сказала ему:

— Самый лучший ряд был бы тот, если б мы примирились, и я готова стараться, чтоб водворить согласие между вами. Но должна объявить вам вперед, что всего более буду я пещись о выгодах Конунга Ярислейфа.

Эймунд отвечал:

— В этом власть Конунга (Вартилафа)!

Господыня возразила:

— Но твой ряд считается здесь самым важнейшим?..

Эймунд отправился от нее к Конунгу Вартилафу, и спросил, желает ли он, чтобы Господыня примирила его с братом. Конунг отвечал:

— Я не назову этого благоразумным, коль скоро она объявила, что хочет уменьшить мою долю.

Эймунд примолвил:

— Будешь ли доволен, имея и вперед то, что имел доселе?

— Да! — сказал Конунг[38]. Эймунд возразил:

— Но я не назову этого дельным, если он не увеличит твоей доли; потому, что ты должен взять после брата равную с ним часть наследства[39].

Конунг отвечал:

— Если ты убеждаешь меня избрать ее посредничество, то пусть будет так!

Эймунд донес Господыне, что Вартилаф согласен, чтобы она устроила мир между ним и ее супругом.

— Это уж наверное твой ряд! — сказала она. — Ты должен предвидеть, что мое участие не будет невыгодно, что бы то ни сделалось…

Эймунд примолвил:

— (Не знаю! но, во всяком случае), я не подавал совета, чтобы вам не было оказываемо должное уважение[40].

Тогда затрубили сбор, и было всем объявлено, что Господыня Ингигерда хочет говорить с Конунгом и его (ратными) людьми. Когда собрались люди, мужи увидели, что Господыня Ингигерда находится в Нордманнской дружине Конунга Эймунда[41]. В тоже время обнародовано от имени Конунга Вартилафа, что Господыня будет творить (мир)… Она сказала Конунгу Ярислейфу[42], что ему держать вперед самую важную часть Гардарика, то есть Гольмгард (Новгород), а Вартилафу владеть Кунигардом (Киевом), другою лучшею частью всех владений, с податями и сборами[43], — от чего будет он иметь вдвое более владения, нежели как имел прежде, Палтеск (Полоцк) и область, лежащую подле, иметь Конунгу Эймунду, и быть ему там, (над этою областью), Конунгом, пользуясь всеми земскими сборами, какие там положены[44], — «потому, что мы не хотим, чтоб он уезжал прочь из Гардарика». Если Конунг Эймунд оставит после себя наследников, то наследникам его иметь по нем ту область, но если у него не будет ни одного сына, то ей возвратиться к обоим братьям. Конунгу Эймунду содержать защиту земель (landvarn) за обоих братьев и всего Гардарика, а им снабжать его людьми и (поддерживать) своею властью. Ярислейфу быть Конунгом всего Гардарика[45]. Ярл Рогнвальд будет владеть Альдегиоборгом, который уже имел он прежде. Этот мир и раздел областей были одобрены и утверждены всем народом тех стран. (Сверх того, было условлено, что) все недоразумения (между договаривающимися) решат Конунг Эймунд и Господыня Ингигерда. Потом, каждый из них уехал в свое владение[46]… Конунг Вартилаф жил не более трех зим: тогда захворал он и умер. То был самый обожаемый Конунг. После него, (Киевское) владение взял Конунг Ярислейф, и с тех пор один управлял обоими уделами. Но Эймунд владел своею областью, и умер не стар. Он скончался без наследников, от тяжкой болезни: смерть его была весьма прискорбна всем жителям тех стран, ибо из иностранцев никого не было умнее Конунга Эймунда в Гардарике, и неприятельских набегов не случалось в той стране, доколе он держал защиту ее (landvarn) от имени Конунга Ярислейфа. Будучи больным, Эймунд передал свою область совоспитаннику своему, Рагнару, считая его достойнейшим воспользоваться ею: это состоялось по соизволению Конунга Ярислейфа и Господыни Ингигерды. Рогнвальд Ульфович остался Ярлом Альдегиоборга: он был двоюродный по сестре брат Господыне Ингигерде. Рогнвальд был тоже очень знаменитый муж, платил дань Конунгу Ярислейфу, и умер в старых летах. Когда Олаф Святой, Гаральдович, был (в гостях) в Гардарик, он много беседовал с Рогнвальдом Ульфовичем, и они тесно подружились, ибо все знатные мужи весьма уважали Конунга Олафа во время пребывания его в том краю, но всех более Ярл Рогнвальд и Господыня Ингигерда, которая даже имела с ним тайную любовную связь.

 

 

Примечания

[1] Перевод, который здесь сообщаем, сделан прямо с Исландского подлинника, а не с Латинского перевода Саги, изданного Королевским Обществом Северных Антиквариев в Копенгагене. Последний, хотя верный и прекрасно написанный, представляет многие невыгоды для Русского читателя. Употребляя чужой, и притом древний, язык к переводу какого бы ни было текста, писатель принужден обходиться с его формами и риторическими притязаниями с большим почтением, и перелагаемые мысли подчинять его духу: он не смет ломать его так свободно, как ломал бы природный свой язык. Латинские переводы Исландских Саг, конечно, могут дать точное понятие об их содержании, но они истребляют их оригинальность, их подлинный цвет, всю привлекательную простоту и резкость рассказа, и понятия Х или XI века, изображенные условными фразами и оборотами 1-го столетия, и чуждого и отдаленного народа, всегда являются разборчивому читателю идеологическими анахронизмами. Это неудобство весьма легко, по крайней мере в известной степени, может быть устранено переводом северных сказаний со Скандинавского языка прямо на Русский, ибо переводчик тотчас примечает удивительное сходство большей части старинных наших оборотов и выражений с древними Норманскими: он имеет, кажется, перед глазами тот грубый, жесткий, но живописный, литографический камень Истории, с которого оттиснута собственная наша старина, первый экземпляр нашего политического быта, — и уже от его искусства зависит, более или менее удачно сохранить в новом оттиске, в переводе на новейший язык, тон и цвет древней повести. Нигде так ясно не обнаруживается то обширное и решительное влияние, которое произвели над нашими нравами и языком Норманны, варварски и неприлично называемые у нас Варягами, как при чтении Саг в Скандинавском подлиннике, на природном языке Руссов. Не только древний наш образ мыслей, но и целые изречения тех времен кажутся буквально переведенными с Норвежского на язык Человеков, нередко с сохранением тех же слов во всех оттенках Забалтийского их значения. Чувствуя всю важность и, для многих из нас, всю новость подобного факта, мы старались в этом переводе в точности придерживаться подлинника, большею частью следуя за ним даже в расположении слов перевода, и отступая только там, где ясность смысла и дух нынешнего языка, повелевали отказаться от принятого правила, под опасением сделаться смешными и скучными, или попросту, где не умели побудить трудностей. Таким образом, почти повсюду удержали мы в переводе Норманнские слова ряд, ряжение, рядить, ráð, ráða, ráðagørð, в тогдашнем их значении: они играли чрезвычайно важную роль в нашем политическом и гражданском быту, и составляют, так сказать, филологическое клеймо образа мыслей эпохи. Правительственные и военные термины того времени, были образованы по примеру Скандинавских терминов этого рода, или целиком перенесены из Норманнского в язык Русских Человеков, заслуживали также остаться в первобытном своем виде в переводе сказания XI века. Слово, например, государь, в смысле владыка, князь, есть верный перевод Скандинавского herr; но, вместо государь и государыня (dróttning), мы решились употребить старинные формы, господарь и господыня, встречающиеся еще в Литовском Статуте, писанном на языке Белорусском, или Русском. Люди, ljudi, lið, liðinn, в значении «воинов, солдат» и мужи, mað, в значении «рыцарей, дворян, офицеров», сохраняли у нас весьма долго свое Норвежское употребление; но мы сожалеем, что не могли также возвратить слову дружина настоящего его значения: оно слишком отклонилось от первоначального смысла, и в тех местах, где упоминается в подлиннике, мы принуждены были заменить его словом сотоварищество, подразумевая в нем «договор, условие, заключенное с иностранными воинами». Слово дружина есть буквальный перевод Норманского félag (Англ. fellow), и — что важнее, — в то же время буквальный перевод слова Варяги и варяжество, Væring, которое, по-видимому, есть само перевод, на другой диалект, того же слова félag, так, что Варяги и дружина суть выражения совершенно однозначащие. Мы будем иметь случай говорить ниже о происхождении и значении слова «Варяг». Предоставляя самим читателям дальнейший разбор сходства других старинных наших выражений с Нордманнскими, скажем только, что важный глагол тех времен, greiða, «жаловать, платить жалованье», от которого остались у нас производные гридин, гридня, то есть, «жалованники, лица получающие от казны жалованье, плату», — мы переводили всегда глаголом «отпускать» плату или пенязи (feð, pfenning), предпочитая это последнее наименование монеты Татарскому слову «деньги», которое в сказании XI века было бы слишком преждевременно и неуместно. (Старинное слово гридница значит палата, в которой жили или собирались гридни, чиновники или воины, получающие от казны жалованье, почти то же, что «казенная квартира» и принадлежащее казне здание). Для избежания подобного же илологического анахронизма, мы не употребляем слова отечество, ибо слово сие есть простой и позднейший перевод Латинского patria. Настоящее понятие отечества тогда еще было чуждо северным народам, как теперь оно чуждо всей Азии, и в Европе распространилось из книг Цицерона. Слово отчизна, которое, для разнообразия, принуждены мы были ввести в перевод, также не старое и заимствовано из Польского; но мы принимаем его только в смысле «вотчины, родины», land, а не «отечества», о котором тогда ни Нордманны, ни Славяне, не имели понятия.

[2] Мудрые мужи, то есть, люди грамотные, умеющие писать, переписчики Саг и летописцы.

[3] Чем-то получше каких-нибудь купцов. Мы желаем обратить внимание наших читателей на эту фразу: в ней одной заключается полное опровержение мысли некоторых историков; будто Нордманны сообщили нам «выгоды новой торговли и полезных для народа учреждений». Могли ли думать о сообщении выгод торговли люди, выражающиеся с таким презрением о купеческом звании, страшащиеся, при выходе из отечества, одного только — быть принятыми за купцов! Латинский переводчик Эймундовой Саги заменил союз ef (если) последнего предложения частицею at, чтоб (at vér þikim þa vera meiri enn aðrir kaupmenn), и перевел это место несколько иначе. Мы придерживаемся подлинника, считая эту поправку излишнею, ибо смысл ясен и с двумя условными союзами ef, а оборот несравненно оригинальные того, который находим мы в Латинском переводе. В следующем периоде союз ef, если, означает тоже простое вопрошение: легко привести множество примеров подобного употребления, которое впрочем не чуждо и другим языкам.

[4] Мы просимся быть защитниками этого владения. Ежели где-либо, то в этой Саге слово Варяги Værengar или Væringjar, долженствовало бы встречаться на каждой странице, ибо повествователи сами служили здесь в звании Варягов, сами исполняли их должность: к удивлению, оно нигде не встречается, и кажется им неизвестным! Здесь и они, сами себя, и другие, в речах своих об них, называют их, не иначе как Нордманнами. Снорри упоминает о Варягах, Væringjar: но они только назывались так в Константинополе, и состояли не из одних Нордманнов, а из людей разных северных народов. До 1040 года это слово, по-видимому, было неизвестно Скандинавам. Шлёцер производил его от слова vaere, союз, и соображал это значение с наименованием иностранной стражи при Дворе Римских (Византийских) Императоров, Foederati, или Союзники. Но слово vaere употреблялось в этом смысле только в Англо-Саксонском и Гофском наречиях: в Скандинавском языке союз выражается словами skyldagi и máli. Все заставляет думать, что название Варягов, Варенги, Веринги, Væringjar, есть чуждое Скандинавскому языку, и что оно образовалось в Цареграде, гораздо прежде появления там первых Нордманнов. Каким же образом перешло оно к нам? Мы полагаем, что оно сделалось известным на Руси не прежде половины XI столетия; что ни Рурик, ни его товарищи, ни его наследники, до введения Христианской Веры в Киеве, не знали этого имени, и если оно присвоено им нашими Летописями, то единственно по невежеству первых летописцев. В первой только половине XI века, Скандинавы из Норвегии и Швеции бросились толпами путешествовать (чрез Россию) в Константинополь, чтоб служить там в звании Варягов, или Варенгов, Федератов, Союзников; а другие, обогащенные выгодною службою, возвращались тем же путем оттуда восвояси, — и без сомнения тогда только Нордманнов стали у нас называть Варягами: во времена Нестора это название было уже так обыкновенно, что всякой Скандинавец получал у нас имя «Варяга», слово Нордманн пришло в забвение, и Летописец, который сверх того любил употреблять наименования Византийские, нарек всех Норвежцев, даже самого Рурика, «Варягами». Поздность, простонародность, или, яснее сказать, несообразность этого имени, очевидны: Эймундова Сага, писанная в первой половине XI века, еще ничего не знает о Варягах на Руси. Здесь Нордманны служат еще не в качестве Византийских Варенгов, или Союзников, но под названием Варнарменн, Varnarmenn, «Защитников, Оберегателей» государства, и служба их, в договорах и трактатах, именуется landvarn «земле-защитою». Сага эта имеет для нас необыкновенную важность и по тому даже уважению, что здесь мы в первый раз видим в подлиннике тех, которых ученым просторечием XI века называем «Варягами»; в первый раз слышим их говорящих о себе, о своей службе и занятиях своих в нашем отечестве. Все содержание повести доказывает, что положение наших (так называемых) Варягов было совершенно различное от положения Варенгов в Византии: начальник Нордманнской дружины при наших Нордманнских (а не Варяжских) Князьях был в то же время начальник военной и тайной полиции. Эймунд исправлял именно эту должность при Ярославе и при Брячиславе. Не спорим, что слово Варяг, в подражание Византийскому придворному обычаю, в конце XI столетия было уже обще принятое наименование для иностранной стражи и при Дворах наших Князей, но не менее того ясно, что оно не Скандинавское и не могло быть принесено на Русь Нордманнами в то время, когда сами они еще его не знали: называть же наших Нордманских Князей Варяжскими и этот период Истории Варяжскими временами, значит то же, что говорить — Князья драгунские, времена гусарские, времена гренадерские, жандармские, и т. п., ибо «Варяг» есть название особенного рода войска. Между Варягом и Руриком или другим Нордманно-Русским Князем всегда такое же различие, как между господином и слугою.

[5] Построить для них каменный дом и обить его красным сукном. Под словом «для них» Исландский текст понимает здесь только Эймунда и Рагнара. Красное сукно или багряница почиталось тогда предметом чрезвычайной роскоши, и подобные шпалеры доказывают большую пышность Новгородского Двора.

[6] Если надеешься потом удержаться сам собою. Оборот довольно темный: он может относиться и к личной умеренности, и к защите владения. Последнее значение более логическое, но и первое довольно вероятное, соображая его с тем, что сказано выше о необходимости кроткого обхождения с братом. Однако ж, как дело идет о войне оборонительной, а не наступательной, то благовременное предположение умеренности в защищающемся не слишком согласно с существом обстоятельства. Выражение ef þú sér at þú getir haldit þik síðan — значит буквально: «если ты сам в себе можешь удержать тебя потом».

[7] А его ряд ничтожен!.. Согласно сказанному выше, слово ряд употребили мы здесь в старинном его значении, распоряжение, мнение, совет, чтоб ближе выразить оборот Исландского текста, в котором то же самое слово ряд, rad употребляется совершенно в том же смысле.

[8] Такое множество мужей, что долго было бы прописывать их имена. Издатели Саги замечают, что в этом месте перо сокращателя очевидно коснулось целости первоначального текста повести, и что в подлинном сказании имена убитых врагов, вероятно, всегда были прописаны.

[9] 9 Служа Конунгу щитом (опорою) в ряжении и грабеже. Грабеж, добыча, herfang, есть техническое слово Саг для означения всякого военного похода.

[10] Тогда я избираю, что наш торг уничтожен! Требование золота, вместо серебра, могло по справедливости ужаснуть Ярослава. По прежнему договору, они получали только по унции серебра на каждого мужа, а начальники ладьи по полторы унции.

[11] Собралась к нему большая рать из вольных поселян. Слово bonda, употребленное здесь для означения состояния людей, из которого набрано было войско Ярослава, весьма достойно примечания. Скандинавские Саги делают большое различие между bonda, и trölle; первые были поселяне, пользующиеся личною свободою, и притом владельцы земель; вторые были невольники или крестьяне, крепкие земле. Бонды пользовались всеми политическими правами, были призываемы на вече и могли носить оружие. Кажется, что местные Человеки, или покоренные Руссами Словяне, были обращены ими в это состояние, не дворянское, но среднее между благородным происхождением «от Русского рода» и холопством, или рабством. Вообще устройство общества в той эпохе, кажется, было у нас совершенно Скандинавское.

[12] Они помчались быстро в военном порядке. Слово «порядок» отнюдь не принято нами в строгом его значении. В подлиннике указано hermannlika, т. е. военно-образно.

[13] Об Эймунде. В этой именно главе примечается пропуск весьма значительной части первоначального текста Саги, или, лучше сказать, глава эта есть не что иное, как неискусное слияние начала одной главы с концом другой, весьма отдаленной, но описывавшей подобное же происшествие, так, что все повествование, заключавшееся между двумя этими пределами, попросту выкинуто сокращателем, который не принял даже на себя труда согласить конец главы, созданной им из двух отрывков, с ее началом. До известного места, которое означим мы ниже точками, рассказ ясен, правилен, и ничто не поражает читателя несообразностью с предыдущим; но с того места, все начинает противоречить сказанному в первой половине главы, многие предложения делаются непонятными, от того, что очевидно относятся к выпущенным обстоятельствам, и даже в разговорах встречаются лица, о прибытии которых на сцену прежде ничего не сказано. Даже, слишком общее заглавие главы не много сходствует с ее содержанием, и, кажется, выставлено наобум, или осталось от рассказа о совершенно другом обстоятельстве. Bсе эти противоречия и несообразности отметим мы в своих местах, чтоб оправдать твердое наше убеждение в том, что пропуск действительно последовал в этой главе.

[14] И мы называем это безрассудным. Здесь тоже должно быть пропущено несколько слов. Но настоящий пропуск гораздо ниже.

[15] Большой пропуск. Этот пропуск обнимает весь период Польской войны. По первобытному подлиннику Эймунд вероятно сказал здесь Князю, что Бурислав (Святополк) находится теперь в Пулилянде, Польше. Быть может, что Нордманны в этом месте поссорились с Ярославом, и не помогали ему в борьбе с Польским Королем. С другой стороны, если они по-прежнему оставались в его службе, как эта борьба была весьма неудачна для Князя и немного принесла чести Нордманнам, то ее происшествия могли быть рассказаны в подлинной Саге сокращенно и неясно. Во всяком случае, нельзя предполагать, чтобы сражение при Альте, в котором несомненно Нордманны участвовали, было в ней умолчано. Сокращатель Саги пропустил его вместе с прочим, мы думаем, единственно по незанимательности для него этого происшествия, сходного в существе своем с двумя другими, уже выше описанными, и перешел прямо к тому, что более действовало на его воображение, именно, к случаю, по которому узнали в Киеве, что Святослав находится у Половцев, тогда, как полагали, что он ушел между Чехи и Ляхи. В следующих строках речь идет уже об этом: время и обстоятельства уже совсем различны с содержанием первой части главы.

[16] Он провел зиму в Туркландии, то есть, в Турции, у Турок или Половцев. В начале главы действие происходило скоро после сражения с Бярмийцами, которое, по содержанию предшествующего рассказа, случилось весною. Ярослав говорит там о недавнем подвиге Нордманнов, Эймунд упоминает о раненых и потерявших оружие в сражении, и Князь полагает, что после такой победы и взятия княжеского знамени брата, все будет спокойно,—а здесь повествование уже переносится за пределы зимы. Эпоха очевидно совсем другая! В прежних главах, когда прошло лето или зима, о том ясно было упомянуто, ибо главный интерес повествователей относится везде к расчету в жалованье за выслуженное время, а здесь сказано было только — til enn einhvern tíma, что бесспорно означает весьма короткий промежуток времени после сражения.

[17] Он хочет отступиться от христианской Веры. Нельзя не согласиться, что все содержание носит на себе отпечаток величайшей подлинности, и что повествователи очень коротко были знакомы со всеми подробностями современной Русской Истории. Почти не возможно сомневаться в том, что Святополк был весьма дурной Христианин: озлобление Духовенства против него отразилось в Несторе со всею силою, и оно не могло иметь другого основания, кроме колебания его в Вере, принятой Владимиром, и опасения, возбужденного им в Духовенстве, увидеть возврат язычества. Люди, которые так хорошо знали положение дел России, не могли невежеством своим до такой степени запутать картины происшествий, случившихся при их глазах, и смешение двух отдаленных фактов очевидно есть дело чужой руки.

[18] Рагнар сказал. В начале главы один Эймунд пошел в присутствие Князя: тут является Рагнар, о котором прежде ничего не сказано!

[19] Улучшить жалованье согласно тому, как прежде решено между нами. Не нужно, кажется, объяснять, что эти слова явно относятся к выпущенным из текста событиям. Ни тех двенадцати месяцах, ни о решении увеличить жалованье, не было и дела в первой части главы. Латинский переводчик, чтоб исправить смысл, сказал — in proximos duodecim menses; но Исландский текст говорит не о будущих месяцах, а о þessa 12 mánuði, о тех 12 месяцах, — подразумевается, о которых сказано выше.

[20] Усердно и более всех поощряют вас к защите. Весь этот период очень темен в подлиннике, ибо намекает на какое-то обстоятельство, исключенное из текста при сокращении. Мы старались сколько возможно яснее выразить мысль сочинителя, не отступая от формы его оборота, — и не слишком в том успели. Латинский переводчик передал другими словами, но едва ли вразумительнее: Scio quidem multos corum, qui spiculis hostium objiciuntur, ad hoc paratos fore; nescio autem, ut se in ipso discrimine praebituri sint, qui nunc hanc rem maxime suadent. Впрочем, настоящий смысл этого периода вещь неважная: дело в том, что в первой части главы Ярослав ничего не знал о месте пребывания брата, был уверен, что он убит, и упрекал Эймунда словами: как может он знать лучше других людей, имеющих достоверное сведение о смерти Святополка? — а тут Эймунд предостерегает его не слишком полагаться на тех, которые теперь «всех более» (mest eggja) советуют ему защищаться против брата! Бесспорно, начало главы и это место принадлежат к двум совсем различным эпохам и предметам. Несколько строк ниже встречаем мы другое выражение, которое делает эту истину еще яснейшею. Там сказано, что все удивлялись, почему Ярослав не собирает войска, когда опасность угрожает ему более, чем когда-ли6о. Следственно пребывание Святополка у Команов и его приготовления были всем известны, а судя по началу главы, никто не долженствовал бы знать об этом.

[21] Потому, что никогда конца не будет этим суматохам. Эти слова могут относиться только к длинному ряду происшествий, который неминуемо должен быть весь пропущен после начальных строк главы, ибо до тех пор говорилось единственно о первом нападении Святослава на брата с Бярмийцами, о самом начале суматохи. Никогда конца не будет — явно намекает на длинную и несчастную войну с Болеславом.

[22] Ни настраивать к личному сражению, ни порицать кого-либо. То есть, что он готов сражаться с войском своего брата, но на лице его посягать не хочет, и не мешается в это дело.

[23] Затем они отправились домой, в свой дворец. Опять обстоятельство, существенно обнаруживающее, — что действие этой части главы происходит не только в другое время, но и в другом месте. В начале оно происходило в Киеве, у Ярослава, между ним и Эймундом только. Потом, в их разговоре появился Рагнар. Теперь Рагнар опять исчез, и Ярослав с Эймундом едут вдвоем во дворец, и еще домой: употребленное здесь слово heim, домой, восвояси, ясно показывает, что теперь они находились вне города. Всех этих обстоятельств, кажется, слишком достаточно для удостоверения всякого в той истине, что пропуск значительной части старинного текста случился именно в этой главе, которою сокращатель хотел заштукатурить как-нибудь сделанный им пролом в древнем рассказе.

[24] Около половины пополуденного времени, то есть около шести часов пополудни.

[25] Государственную палатку landtjald, то есть, Княжескую палатку. У всех древних народов, и позже у Восточных, были ставки особенного рода для предводителя войска: у Турецких народов они даже имеют особое наименование, отак, которым, как и своею пышностью, отличаются от обыкновенных палаток чатыр, или шатров.

[26] Рогнвальд и Биорн, вы, Исландские мужи! В подлиннике находится Исландская выноска, в которой сказано, что Рогнвальд и Рагнар есть одно и то же лице. Нам кажется это толкование натянутым: оно придумано единственно для пояснения исковерканного текста, но отнюдь его не поясняет. Гораздо вероятнее, что, в выражении — Rögnvaldr og Björn ok þeir hinnir íslenzku menn (Рогнвальд Биорн и те Исландские мужи) союз ok (и) излишен, и что, вместо þeir (те) должно читать þér (вы), то есть: Рогнвальд Биорн, вы Исландские мужи! Что здесь речь идет только о двух лицах, в том нет ни малейшего сомнения, ибо ниже говорится: третий же муж, и проч. Да и по расчету числа людей, выходит то же: два человека поставлены были у дерева; третий держал веревку; четвертый должен был ударить её рукояткою топора; пятый с Эймундом пошел задевать концом веревки шатер Святослава; итого, 6 человек. Эймунд говорит: когда, устроим мы, — следственно, с ним был по крайней мере один человек; а если бы Эймунд сперва хотел идти туда один, то и так, об одном остающемся по расчету человеке, не мог бы он сказать: и те Исландские мужи. Он пошел туда с Рагнаром: и так Рогнвальд есть совсем другое лицо, родом Исландец, тогда, как Рагнар был Норвежец. Выноска подлинника очевидно имеет в виду согласить это место с другим, находящимся ниже, где сказано, что Эймунд отправился к Княжескому шатру с Рагнаром и Биорном, тогда как прежде с Биорном упомянут был Рогнвальд, но этот труд со стороны комментатора был совершенно напрасен: Эймунд с Рагнаром могли взять Биорна от дерева, у которого был он поставлен для пособия им в работе, и отпустить его благовременно опять к дереву. Самая форма оборота показывает, что Биорн пошел туда с ними в противность прежнему распоряжению. Текст изъясняет: Биорн тоже пошел с Эймундом и Рагнаром, а следуя объяснению комментатора, следовало бы сказать: Эймунд пошел с Рагнаром и Биорном.

[27] Начали рядить. То есть, посоветовались друг с другом; условились, что должно делать.

[28] Потом истекло лето и зима. Мы должны, в подтверждение сказанного нами выше, обратить внимание читателей на это выражение: везде, где нет пропуска в тексте, ясно упоминается о временах года, проведенных Нордманнами в службе Русского Князя. Как война с Брячиславом началась, по Несторову летосчислению, в 1021 году, а по содержанию Саги, спустя год после убийства Святополка; то смерть последнего следует отнести к 1020 году, если только Несторово летосчисление заслуживает безусловное доверие, — что весьма сомнительно.

[29] Воспоминание об убийстве брата великое дело. В подлиннике сказано — at mikils var at minnast um bróðurdrapist, что значить буквально: что велико было воспоминать (или помнить) о братоубийстве. Латинский переводчик изъяснил: Erant, qui representarent, quam gravis esset fraternae caedis memoria. Кажется, что ученый переводчик Саги понял эти слова в том смысле, будто братоубийство унижало Князя в глазах народа. Но братоубийство было тайное, и весьма не многие о нем знали; притом, подобные происшествия не считались тогда столь важными у народа, привыкшего к зрелищу разного рода семейных злодеяний. Придерживаясь точного значения слов подлинника, мы понимаем это место так, как изъяснили в переводе, то есть, что противники Нордманнов, знавшие тайный их поступок, говорили Князю, что он не должен держать при себе тех, присутствие которых напоминает ему совершенное ими убийство его брата. Дальнейший рассказ вполне, кажется, подтверждает предпочитаемый нами смысл этой лаконической Фразы: Эймунд, в оправдание себя, потом лукаво упрекает Князя, что согласие на это злодеяние было дано им самим.

[30] Вот был бы хороший ряд, если бы можно было срядить его — то есть, Эймунда. Мы сочли нужным удержать эту фразу в Русском переводе во всей ее Скандинавской дикости, с условием, объяснить ее читателям в Примечании. Она показалась нам очень живописною, ибо резко изображает дух времени, и обнаруживает настоящий смысл слов ряд, рядить, ряжение срядить, беспрестанно выходивших из уст героев Х и XI веков; глагол срядить, afráða, принят здесь в смысле слов спровадить, извести, уходить, которых не хотели мы употребить, потому что они, особенно первое и последнее, гораздо новее в Русском языке, быв заимствованы из Польского. Поэтому, ряд и рядить значило в то время то же, что коварство, хитрость, хитрить. Арабские Писатели, особенно Ибн-Батута, свидетельствуют, что Руссы славились коварством своего характера: впрочем, это недостаток или добродетель всех варварских народов.

[31] С Ярлом Рогнвальдом Ульфовичем, Ярл (Граф, Боярин) Рогнвальд Ульфович, Rögnvaldr Úlfsson, есть лицо, совершенно различное от Рогнвальда Исландца, упомянутого в предшествующем описании братоубийства. Ярл Рогнвальд был двоюродный брат Ингигерд, служил тоже Ярославу с дружиною своих Нордманнов, и в последствии получил от него небольшой удел.

[32] Он умнее Конунга. Достойно примечания, что такое Нордманны называли умом: Эймунд хотел сказать этим, что эта Шведка коварнее своего супруга.

[33] Мы поплывем вдаль с ними. Надобно думать, что они говорят здесь похищении Княгини и Рогнвальда, а не его людей, ибо — что пользы увозить с собою наемных убийц, которых могли они истребить на месте. Следующий за этими словами ответ Эймунда очевидно относится к Княгине и ее товарищу.

[34] Мир между братьями. Самое заглавие этой статьи, которое невзначай говорит нам о мире, ничего не сказав о войне, извещает уже, что содержание древнего текста нарушено, и что опять начинаются сокращения. В самом деле, новый, весьма значительный пропуск, который означим мы ниже, вторично лишает нас важной части повествования. Но здесь представляется одно замечание. Нордманны очевидно пришли к Брячиславу еще до нападения его на Новгород. У Нестора это событие падает нечаянно, как молния, в Историю: неизвестно, ни каким образом, ни по какому поводу, Брячислав вдруг наступил на сильного тогда Ярослава, уже соединившего под свою власть два огромные удела, тогда как в продолжение всех несчастий новгородского Князя сидел он смирно, и не думал его тревожить. Тихий и неблистательный характер Брячислава, изображенный им самим в скромных ответах Эймунду, делал бы это событие еще загадочнейшим, если бы дело не объяснялось само собою. Поводом к нападению на Новгород были без сомнения Нордманны, перешедшие к нему от Ярослава. Чтоб отомстить последнему, Эймунд, кажется, подстрекнул спокойного Полоцкого Князя разграбить Новгород, ручаясь ему в успехе предприятия. О совершенном разбитии Брячислава, возвращающегося с добычею в Полоцк, можно по справедливости сомневаться, тем более, что в словах Нестора заметны здесь некоторая сбивчивость и противоречие. Ярослав мог отбить у него часть добычи, но не поразил главных его сил. Войны тогда оканчивались, как теперь в Азии, одним проигранным сражением; а с Брячиславом война еще продолжалась, и кончилась не в пользу Великого Князя. Должно еще заметить, что именование Брячислава братом Великого Князя и все неисправности выражений относительно к родству Русских Князей суть погрешности сокращателя, который прибавил от себя наименования глав.

[35] Значительный пропуск в тексте. В этом месте должно, по нашему мнению, быть помещено внезапное нападение Брячислава на Новгород. Позволительно предполагать, что, отпустив Киевских послов, Полоцкий Князь и Эймунд решились воспользоваться временем и, пока Ярослав успеет собрат войско и выступить в поле, нанести ему удар в Новгороде. Сокращатель Саги пропустил описание этого нападения и последовавших за тем сражений, и от первых приготовлений к войне перешел прямо к романическому событию, которое предшествовало заключению мира. Вникая в дух его рассказа, при пособии самой обыкновенной проницательности легко можно приметить, что допущенные им пропуски сделаны не наудачу, а обдуманы и приведены в действие систематически. Он выбрасывает повсюду описания обыкновенных сражений и набегов, как неинтересные для Исландцев, ибо они происходили в чужой и неизвестной им стране, и удерживает только описания необыкновеннейших случаев и романических событий, в которых дерзкий и фантастический характер Нордманнов объявляется в полной своей занимательности. Так, изо всех войн Ярослава со Святополком и его покровителями, он избрал только сражение при Любече, потому, что оно было первое и притом лестное для его героев, защиту Киева против Бярмийцев и умерщвление Святополка. Из войны с Брячиславом он сохранил одно похищение Ингигерды пример почти столь же отчаянного молодечества Нордманнов, как и убийство Брячислава, выпустив все, более или менее обыкновенные, военные события. Впрочем, это общий дух Саг, обработанных в XIII столетии; они уже не составляли живой современной Истории для своих слушателей, но были только предметом приятного чтения, и те, которые их переписывали, более заботились об их занимательности, нежели о верности древнего их содержания. Сокращатель Эймундовой Саги, соединяя начало происшествия с его концом, склеил их краткою повестью о назначении Брячиславом места, где должно было происходить сражение. Эта невинная повесть вероятно прибавлена им самим, ибо она совершенно в духе старинных военных понятий Скандинавии, где враждующие стороны нередко определяли поле брани с общего согласия, или вызывали врагов своих явиться с войском в указанное ими место, хотя, с другой стороны, этот обычай существовал и у здешних Нордманнов, или Русских Конунгов, всегда страстно придерживавшихся военных и правительственных обыкновений прежнего своего отечества. Как бы то ни было, мы все еще обязаны многим этой главе: она по крайней мере открывает нам причину войны с Брячиславом, и дает понятие об ее окончании, — чего никогда не узнали б мы из наших летописей. По несчастию, то, что здесь выпущено, не может даже быть пополнено последними, как в прежнем пропуске. Девять строк, которые Нестор посвятил всему этому событию, так сбивчивы, наполнены такими противоречиями, что нельзя извлечь из них ничего логического. Вот его слова: В лето (1021) прииде Брячислав на Новгород, и зая Новгород, и поим Новгородцы и имение их, и прииде к Полоцку опять. И пришедшу ему ко Судомери реце, Ярослав в седьмый день из Kиева постиже и, и победи, и Новгородцы вороти к Новугороду, а Брячислав побежа к Полоцку. Как же это? Брячислав однажды уже пришел к Полоцку, уже воротился домой с Новгородцами, и вслед за тем Ярослав настиг его у реки Судомери, в Псковской губернии! Нестор, кажется, не слишком был тверд в Географии России. Сверх того, как можно предположит, чтобы Ярослав прошел в семь дней около 1000 верст, от Киева до Судомери? Как ни чудесны были времена средних веков, но ни какое войско не в состоянии ходить по 150 верст в сутки. И еще: Новгородцы уже были приведены в Полоцк, а Ярослав воротил их назад от берегов Судомери! Объясняйте это место, как угодно, все-таки не выведете вы ничего правдоподобного. Одно лишь следующее предположение было бы способно несколько уменьшить запутанность, — именно, что были две отдельные экспедиции; что Брячислав сперва ограбил Новгород и воротился в Полоцк с добычею, а потом уже вышел на встречу Ярославу, — только не на реку Судомер, ибо она не по дороге в Киев. Когда непременно захотим удержать эту реку, тогда нужно принять вместе и показание Саги о назначении места сражения, и думать, что Брячислав определил берега Судомери полем брани. Что касается до Новгородцев, то они, вероятно, были возвращены не с поля сражения, но по трактату. Ярослав мог одержать в стычке поверхность над Полоцким Князем, но Нордманны решили войну в пользу последнего похищением Ингигерды, и Великий Князь, чтоб обратно получить жену, которая имела большую власть над его характером, принужден был согласиться на условия, выгодные для Брячислава и для самого Эймунда. Последнее видно из Саги; догадки о первом предоставляем собственному соображение всякого.

[36] Ибо лучшее дело в беде отсрочка. Это выражение подтверждает и существование пропуска, и сказанное нами в предыдущем Примечании, что Ярослав одержал только поверхность над Полоцким Князем, но не разбил его совершенно, и последний быль еще в состоянии защищаться. Слово в беде ясно доказывает, что они претерпели поражение и находились в сомнительных обстоятельствах. Необходимость замедления дела и самое средство, к которому прибегнул Эймунд, чтоб нанести чувствительный удар Ярославу не оружием, но хитростью, обнаруживают отчаянное их положение. Наши монашествующие летописцы систематически скрыли от потомства все участие женщин в событиях этой эпохи; оне однако ж найдя здесь, как и в Скандинавии, большое влияние на дела общественные, что можно видеть из дальнейшего содержания главы, и что мы уже видели выше, когда супруга Ярослава взялась срядить Эймунда. Заметим еще, что, отпуская Ярославовых послов, Эймунд сказал: Они, я думаю, скоро увидят наш ряд! Нельзя, Кажется, сомневаться, что эти слова намекают на Новгородскую экспедицию, и значат, что Эймунд с Брячиславом разграбят Новгород прежде, нежели Ярослав спохватится. Но этого ряду не видно в Саге: он пропущен; Брячислав и Нордманны стоят и ничего не делают; они принуждены выдумывать уже другой ряд. Сокращатель выкинул этот первый ряд с явным умыслом, и предпочел ему другой ряд, гораздо забавнее первого, о том, как Эймунд, в воздаяние за свою обиду, решился срядить Ингигерду.

[37] Семь ночей. Выражение — мы простояли семь ночей (дней) с ратью, также весьма достойно примечания. Не смешал ли Нестор этих семи дней со временем похода Ярослава из Киева?.. Это очень вероятно. Разбирая описания Любецкого сражения у Нестора и в Саге, мы заметили в предыдущей книжке Журнала, что разные, брошенные наудачу слова летописца действительно напоминают приводимые Исландцами обстоятельства дела, но что у него все перепутано, недосказано, или одно принято за другое с удивительною небрежностью. Мы поставили и в этом месте несколько точек, ибо подозреваем, что и здесь произошел какой-нибудь пропуск в тексте. Предыдущий период не вяжется с последующим. В первом сказано семь ночей, а во втором говорится не в осьмую ночь, но в одну ночь, eina nótt, совсем неопределенно. Легко быть может, что, после этих семи ночей, воспоследовало сражение, согласно сказанному у Нестора, постиже и в седьмой день (только не из Киева, а «простояв семь дней» в виду друг друга), и что происшествие, случившееся «в одну ночь», относится к позднейшему времени.

[38] «Будешь ли доволен, имея и вперед то, что имел досель?» — «Да!» — ответил Конунг. Это место также подтверждает некоторым образом прежнее поражение Брячислава.

[39] Ты должен взять равную часть наследства. Обратим внимание на эту Фразу: она показывает, какие именно соображения служили основанием договору. Из нее видно, что единодержавие не было ни в понятиях, ни в правах тогдашних наших Князей; что области только случайно соединялись под скипетром одного властелина, и соединялись не для основания прочной Державы, но только для того, чтобы соединивший их имел право разделить их опять по своему произволу; что, наконец, Скандинавская система Уделов была тогда у нас единственное политическое правило, почитаемое священным и ненарушимым. Удел Святополка был завоеван Ярославом, но другие Князья не признавали ему прав завоевателя, и, как скоро первый скончался, последние требовали раздела его наследства по равным частям. На этом основном понятии коренного закона заключен и договор с Брячиславом, и сам Ярослав, кажется, не отвергал справедливости подобного требования, коль скоро был принужден к тому обстоятельствами. Эта черта бросает большой свет и на причину внезапного восстания Мстислава на Великого Князя: очевидно, он тоже домогался раздела Киевского владения по смерти Святополка. Если Ярослав, как ниже увидим, предоставил по договору большие выгоды Брячиславу и Эймунду, то единственно для того, чтоб соединить их силы со своими, и тем воздвигнуть грознейший оплот неизбежным притязаниям других Князей.

[40] Я не подавал совета, чтобы вам не было оказываемо должное уважение. Ответ весьма искусный, истинно дипломатический: мы принуждены были к его началу прибавить несколько слов, не для того, чтобы сообщить ему другой смысл, но чтоб сделать вежливый Скандинавский лаконизм понятнейшим для всех вообще читателей. Впрочем, Эймунд сам был Князь и воспитан лучше других.

[41] Что Господыня находится в Нордманнской дружине. Должно заключить из соображения предыдущего ответа с этими словами, что оказание должного уважения Ингигерде состояло в том, чтобы, для чести Великой Княгини, скрыть от народа похищение ее ночью, — и она явилась войску не пленницею Брячислава, но среди Нордманнской дружины, как будто добровольно прибывшею к своим землякам с предложением посредничества. Подобное соблюдение приличий делает поистине честь Северу XI века.

[42] Она сказала Конунгу Ярислейфу. Здесь также сокращен рассказ: по-видимому, выкинуты все предварительные сношения с Ярославом и прибытие его к месту переговоров.

[43] Владеть Кунигардом с податями и сборами. Слова с податями и сборами показывают, что Киев был уступлен Брячиславу не в полное и безусловное его владение, — ибо в таком случае не нужно было бы и говорить, о податях и сборах, — но только в управление от имени Ярослава с присвоением управителю известных выгод, в вознаграждение притязаний его на часть наследства Святополкова. В самом деле, видно и по Нестору, что с тех пор Ярослав уже проживал в Новгороде, а не в Киеве, настоящей столицы начальника династии, а Летопись говорит, что он правил Киевом посредством своих наместников (мужей). Этим наместником мог быть Брячислав, по крайней мере пока Мстислав не прогнал его оттуда, восстав на них обоих за присвоение себе этою сделкою всего наследства Святополкова. Известно, что в 1026 году Ярослав принужден был поделиться этим наследством также с Мстиславом. Впрочем, не надо принимать имени Кунигард в точном смысле города Киева: оно у Скандинавов означает и Город, и всю область, то есть, весь удел Киевский. Слова — владеть Кунигардом, так же легко могут заключать в себе смысл — владеть частью Кунигарда, или Киевского удела, как и Киевом. Текст присовокупляет, что Брячислав по этой сделке удвоил пространство своих владений: присоединением всего Киевского Удела к Полоцку, он не удвоил бы, а впятеро увеличил бы свои владения. Надобно помнить, что сокращатель, не знающий географии России, не мог даже и соблюсти точности в выражениях и понять эту сделку во всех ее подробностях: если в древнем тексте говорилось о каких-нибудь неизвестных ему областях, принадлежащих Кенугарду, и уступленных Брячиславу, он счел кратчайшим и яснейшим сказать, что уступлен был Кенугард, подразумевая в этом слове и часть, и целое. Одно, что с некоторою достоверностью можно заключить из его слов, — это, что Ярослав в самом деле уступил Брячиславу несколько областей в виде удовлетворения за право Полоцкого Князя на часть оставшегося после Святополка наследства, подобно тому, как потом уступил другую часть Мстиславу, и что Брячеслав почти удвоил пространство своих владений.

[44] Пользоваться всеми земскими сборами, какие там положены. То же самое замечание вполне применяется и к этой статье. Дважды повторенное слово там относится, по нашему мнению и по точному смыслу подлинника, к области, лежащей подле, а не к Полоцку. Чем более Сага приближается к концу, темь яснее заметно нетерпение сокращателя скорее окончить рассказ, который сжимает он в общие и тесные выражения; но самое наименование области лежащей подле, ясно показывает, что речь идет здесь о двух различных предметах, — о Полоцке и об этой области. Эймунду предоставлено было быть Конунгом, или Князем, только там, в области, лежащей подле, а не в Полоцке. Можно полагать, что Брячислав, получая Киев в условное содержание, управление Полоцком предоставил Эймунду с теми же ограничениями, то есть, что он будет править им от имени Брячислава, а, в воздаяние оказанной им услуги и в возврат принимаемым им обязанностей, о которых сказано ниже, дал ему какой-то город (подле лежащую область), со званием Князя и с особенными, но тоже условными, преимуществами. Предположение это получает еще большую вероятность от обстоятельства, что Ярл Рогнвальд Ульфович, двоюродный брат Ингигерды, получил при этом случае такую же область, именно, город Альдегиоборг, которым скорее могла быть Нарва, нежели Ладога. Впрочем, если уже осмелимся противоречить в этом отношении мнению ученого Латинского переводчика Саги, то скажем утвердительно, что дело идет здесь только об области, лежащей подле, þar ríki er þar liggr til, а не о Полоцке, ибо в дальнейших условиях об образе Эймундова княжения повторяется только то же самое слово ríki, область, а о Полоцке не говорится более ни слова: «Если Эймунд оставит после себя наследника, то и он имеет княжить в той области, at því ríki; если нет, то она возвратится к обоим братьям. Итак эта область, ríki, сверх того еще составляла общую, или по крайней мере спорную, собственность Брячислава и Ярослава, и очевидно была независима от Полоцка, на который последний не имел ни какого права. Следственно Эймунд, и по нем Рагнар, были не Polteskiae dynastae, как то сказано учеными издателями Саги, но dynastae (владельцы) этой неизвестной области ríki ег þar liggr til, лежащей подле, которой имя исчезло под рукою сокращателя. Может статься, мы во зло уже употребляем дар человеческой проницательности, — нам однако ж хочется еще подвести это место под одно выражение второй главы Саги, чтоб не только извлечь новое доказательство для нашего мнения, но и разгадать настоящую мысль сокращателя. Во второй главе, сокращатель или сочинитель, представляя Эймунда увещевающим своих людей отправиться в Россию, в том месте, где Норвежский витязь объясняет им состояние дел Гардарика по смерти Владимира и раздел Империи, положил ему в уста следующие слова: а третий (Брячислав) правит Полоцком и всею тою областью, которая там лежит подле, ok þat ríki allt, er þar liggr til. Примечательно, что совершенно одни и те же слова употреблены в начале и в конце сказания, и нет сомнения, что как там, так и тут, говорится об одной и той же области, которою, кажется, была Ливония. Сочинитель или сокращатель Саги, упоминая в первый раз о Брячиславе и Полоцке, тотчас присовокупил, что сверх того, он владеет еще подле лежащею областью, — а для чего? — для того, что эта область была важна для повествователя; что она уже предназначалась Эймунду; что он должен был говорить о ней в конце своего сочинения, и в самом деле говорит о ней потом теми же как прежде, словами. Он очевидно с намерением упомянул о ней во второй главе. И так Эймунд получил не Полоцк, а эту область. Показав таким образом существование связи между началом и концом сказания, которой Латинский переводчик не приметил, и ясный намек в обоих местах на ту отдельную область, с самого начала повести уже предназначенную играть особую роль, приступим к чистой Филологической Критике, и постараемся объяснить решительно, что текст отнюдь не говорит того, чтобы Полоцк был отдан даже в управление или княжение Эймунду, что, напротив, он утверждает, что этот город остался в руках Брячислава, а Эймунд получил только подле лежащую область; что, наконец, Латинский переводчик невольно был приведен в заблуждение неправильно поставленными точкою с запятою, которые должны стоять двумя словами ниже: известно, что в самых древних рукописях не употреблялись знаки препинания, и что они прибавлены к текстам позднейшими переписчиками, нередко весьма произвольно. Вот подлинные слова текста: Она сказала Конунгу Ярислейфу, что ему держать вперед самую лучшую часть Гардарика, то есть, Гольмгард; а Вартилафу владеть Кенугардом, который есть другая самая лучшая область, с податями и сборами, то есть, вдвое более области, нежели как он имел прежде, (здесь должна быть запятая, а не точка с запятою, как в Исландском тексте) — нежели Полоцк, (здесь точка с запятою, вместо запятой, поставленной в текст)— а ту область, которая там лежит подле, иметь Конунгу Эймунду: halfu meira ríki, enn hann hefir aðr haft, (запятая), enn Pallteskju; (точка с запятой); ok þat ríki, er þar liggr til etc. В тексте, напечатанном в Копенгагене, точка с запятою напротив поставлена после haft, а после Pallteskju стоит запятая, которая впрочем была бы вовсе не нужна, если б следующее предложение соединялось логически или грамматически со словом Pallteskju, ибо здесь следует союз ok (и), и по смыслу, сообщенному переводчиком целой Фразе, выходит — а Полоцк и область лежащая подле. Вся запутанность произошла оттого, что частица enn значит в то же время и нежели и но, а, употребляясь произвольно вместо en (но, а), потому, что правописание Исландских Текстов весьма непостоянно, и нередко на одной и той же странице встречаются enn вместо en и en вместо enn, так, что почти нет на то правила. Как здесь попались два enn, одно очень близко другого, и второе enn было неправильно отделено от первого точкою с запятою (halfu meira riki, enn hann hefir aðr haft; enn Pallsteskju, ok þat ríki, er etc), то Латинский переводчик первое enn понял в смысле нежели, а второе в смысле а, и вышло — вдвое более области, нежели он (Брячислав) имел прежде; а Полоцк, и ту область, которая, и проч. Напротив, перенеся точку с запятою после слова Pallþeskju, Полоцк, и соединив оба enn в одну Фразу (halfu meira ríki, enn hann hefir aðr haft, enn Pallteskju, ok þat ríki, er etc.), получается смысл весьма простой и ясный — вдвое более области, нежели как он имел прежде, нежели (как) Полоцк; а ту область, которая лежит подле иметь Конунгу Эймунду. Логика, История и Филологическая Критика, вполне утверждают эту легкую и естественную поправку в знаках препинания, а достоверность ее оправдывается и самым устройством периода: в начале его, где говорится — Ярославу иметь лучшую часть Гардарика, повествователь тотчас присовокупил пояснительное выражение — то есть Гольмгард, здесь также, сказав — вдвое более области, нежели как он имел прежде, подобным же образом спешит он пояснить — нежели как Полоцк.

[45] Ярислейфу быть Конунгом всего Гардарика. Эти слова вполне оправдывают приведенное нами в примечании 43-м предположение. «Ярислейфу быть Конунгом (Князем) всего Гардарика» — несомненно значит, что Ярослав остается при своем звании Великого Князя Киевского, и следовательно Киев принадлежит ему, а Брячислав получает только часть Киевского Удела, условно, с правом пользоваться податями и сборами, и, само собою разумеется, с обязанностью быть всегда готовым доставлять ратных людей первому, под главную команду Эймунда.

[46] Конунг Вартилаф жил не более трех зим». Пропуск нескольких строк или смешение обстоятельств опять исказили подлинник в этом месте. В тексте сказано — «Вартилаф жил не более 3 зим: тогда он захворал и умер»; вероятно, в древнем тексте было здесь упомянуто еще о каком-нибудь происшествии, случившемся гораздо позже, после которого, спустя 5 года, умер Брячислав, ибо после заключения мира он жил еще 3 года, и умер, по Нестору, в 1044. С другой стороны, быть может, что в списке Саги по ошибке поставлено 3, вместо 23. Но правдоподобнее всего, что, при сокращении, два разных обстоятельства небрежно слиты в одно, то есть, что в древнем подлиннике могло быть сказано, что Брячислав жил в Киеве или владел уступленною ему частью Киевского Удела не более трех зим; потом случилось то-то, и проч.; тогда он захворал и умер. Вообще, в Сагах никогда не должно искать верности эпох. Все, что относится к лицам, что составляет биографию героя или картину его подвигов, бывает сохранено в них в целости; обия события, напротив, всегда показываются сбивчиво, или искажены невежественными сокращателями, не находившими в них ничего для себя занимательного, и часто даже позволявшими себе переделывать их по-своему. Лучшим доказательством нового пропуска в тексте и искажения смысла служит период, непосредственно следующий за этим показанием. В нем сказано: «Но Эймунд владел своею областью и умер не стар». Следственно, Брячислав был изгнан из уступленной ему части Киевского Удела, и умер довольно стар.

 


© Aerius, 2004